10.

Боль. Господи, сколько боли. Как будто тебе под кожу загоняют тысячу иголок, одновременно заливая в воспаленное от криков горло раскаленное железо, тягуче растекающееся по пищеводу.

Девушка в белом халате - наверное, медсестра - что-то говорит мне, но я не слышу. В голове стоит густой, одурманивающе-знакомый туман, устало-завораживающей дымкой заслоняющий глаза, распухшие от бесконечных слез. Не слез обиды, разочарования, боли - слез злости. Злости на то, что процесс умирания уже не обратим. На то, что я - часть этого процесса. На то, что у меня не осталось права голоса - кто-то там, наверху уже решил все за меня.

Врач слегка потрясывает за плечи. До мозга доходят отдельные обрывки его просьбы: показать на пальцах, насколько сильно мне больно. Вытягиваю вперед руки, разжав кулаки - десять. Не девять, как когда-то. Десять. Потому, что эта боль затмевает самую страшную для меня в тысячи, миллионы раз. Потому, что я уже знаю - это последняя моя боль. И почему-то от этого я впитываю ее каждой клеточкой своего истощенного до крайности организма. Организма, который теперь не может существовать без огромного количества трубок, передающих в него лекарства и дополнительную кровь и откачивающие жидкость из легких, теперь наполняющихся ею с рекордной скоростью.

Рядом сидит мама. Сегодня одна - отец на работе. Слегка поглаживает меня по щеке, повторяя: это пройдет. Все будет хорошо, родная. Мы переживем это. Милая, бедная моя мамочка. Ты пытаешься вселить надежду в того, кто потерял ее еще месяц назад.

Ты ведь сама не веришь в то, что говоришь, верно?

Медсестра снова вколола обезболивающее. Разрушающая агония внутри потихоньку начинает утихать, оставляя место сонной апатии. Дымка перед глазами становится еще гуще, но это и к лучшему. Ведь так быстрее засыпаешь. Абстрагируешься от того, что сжирает тебя изнутри вот уже полгода.

С тех самых пор, как ушел он.

Именно тогда рак и нашел выход из клетки, созданной фаланксифором. Именно тогда он начал покрывать все мое тело, съедая его изнутри.

Думаете, тогда я потеряла надежду? Нет. Тысячу раз "нет". Я хотела жить. Хотя бы ради родителей. Ради Айзека. Ради всех ребят из группы поддержки - как бы пафосно это ни звучало.

Ради Огастуса Уотерса. Зачем? - спросите вы. Ведь он уже не слышит тебя, дура.

Слышит. Вы можете считать меня сумасшедшей, но я уверена - слышит. Я буквально физически чувствую его присутствие. И именно поэтому я улыбалась еще неделю назад. И именно поэтому я до сих пор хочу жить -чтобы помнить его. Помнить.

Он - одно из последних моих воспоминаний, еще оставшихся в раскалывающейся голове.

Сон подступает все ближе, сдавливая крепкими тисками внутренности. Глаза закрываются против воли. Последнее, что я вижу - это отец, обнимающий уже не скрывающую своих слез маму. Наверное, только что пришёл с работы. Нутро сжимается, когда тусклый свет лампы освещает его сморщенное от тихих рыданий лицо.

Нет. Не надо. Прошу. Это ведь не конец.

Конец, Хейзел. Ты сама знаешь, что конец.

Просыпаюсь я неожиданно. Резко распахиваю глаза и приподнимаюсь на локтях. Зажмуриваюсь от непривычно-яркого света, идущего, кажется, даже от стен. Вокруг тела почему-то не обвиваются по-идиотски обычно нужные трубки, а рядом не пищит прибор, показывающий работу сердца.

В палате пусто. Настолько пусто, что возникает ощущение, что ты уже умер. А с этим ощущением - страх. За тех, кого оставил там, по ту сторону барьера, отделяющего живых и мертвых.

Догадки подтверждаются сразу же.

Потому, что в палату заходит он.

Долговязый и худой, но не хилый, он садится на мою постель, ставшую вдруг слепяще-белой. Короткие прямые темно-рыжие волосы. Большие голубые глаза, прямо смотрящие в мои. Самодовольно-уверенная улыбка. Неизменная сигарета, зажатая в зубах.

- Ну, здравствуй, Хейзел Грейс. Давно не виделись, верно?

Почему-то чувства, которое должно было возникнуть при этих словах -удивления, радости, восторга, что там еще? - нет и в помине. Как будто все идет так, как должно идти. Как будто то, что человек, который умер полгода назад, сидит у твоих ног и ведет с тобой довольно непринужденную беседу -это нормально.

Понимает все без слов. Лишь продолжает улыбаться.

- Это нормально, Хейзел Грейс. Ты ведь уже давно это поняла.

На тебя накатывает осознание. Все.

Это - конец.

- Верно, Хейзел. Так и есть.

И тут я замечаю, что он босиком. С двумя ногами.

- А разве душа должна быть так же неполноценна, как и тело?

Пытаюсь что-то сказать, но язык не слушается. Похоже, в этом мире не хотят, чтобы я что-либо произносила.

- Это временно. Скоро пройдет.

Скоро пройдет. Когда? Когда я встану с этой чертовой постели и отправлюсь в место, которое принято называть раем?

- Правильно мыслишь. Но рая нет, Хейзел Грейс. Есть лишь мир, в котором ты жила. В нем ты и останешься, но видеть его будешь по-другому. В доказательство могу сказать - я живу в том же доме, в котором жил и до смерти. Иногда я даже слышу, как по комнатам ходят мои родители. Как будто не я призрак, а они. Умершие видят призраками тех, кто видит призраками их. Забавно, да?

Совсем не меняешься, Огастус.

А мои родители? Я тоже буду видеть их?

- Чувствовать - возможно. Но вот видеть... Не обязательно.

Бесконечные ответы на немые вопросы уже начинают раздражать.

И тут.

Плач. Тихий, но такой обреченный. Выворачивающий всю душу наизнанку. Силуэт. Два силуэта. Еле различимые, но отчетливо угадывающиеся сквозь яркий свет палаты. Склонились надо мной, протягивая полупрозрачные руки.

Он встает с кровати, поправляя брюки. Подает ладонь в приглашающем жесте.

- Нам пора, Хейзел Грейс. Хорошо?