Иван царевич/Серый Волк

Времена смутные опустились на царство Берендеево. Едва первый жёлтый лист упал с дерева на траву пожухлую, пошёл слух, что собирается безжалостный царь варваров Вохтог идти на соседа войной. Решил тогда Берендей искать себе союзников, отстоять земли и главное сокровище царства – сад с дивными яблоками, что считались волшебными: съест такое яблоко богатырь, и сила его удвоится; надкусит девица – и засияет её краса пуще прежнего; отведает старец – вернутся года его на десять лет назад.

Призвал Берендей сыновей своих: старшего Го́рана и среднего Ждана, от первой жены рождённых, отправил он к родичам, князьям Белославу и Златану, что жили в западной стороне в озёрном краю. Младшему, Ивану, что подарила ему вторая, простого боярского рода, но любимая жена Леда, путь лежал на восток. Каждому из посланников своих велел взять он по пять молодильных яблок:

– Вместе с ними даю вам отцово благословение, – молвил царь перед опустившимися на одно колено сыновьями. – Возвращайтесь, прежде чем снег на полях ляжет. В добрый путь.

Ивана Берендей придержал, не дав уйти из горницы сразу.

– Нет у меня веры ни в кого, кроме тебя, – говорил он, прижимая к своему лбу доверительно склонённую голову сына младшего, кудри его золотистые перебирая. – Потому будет для тебя дело другое, особенное. Много лет назад спас я жизнь царя Афона. Обещал он мне за то полцарства отдать. Но сговорились мы о другом. У царя Афона есть дочь, Елена Прекрасная. Кто из моих сыновей придёт за ней, тому обоими царствами и править. Пришло время забрать тебе невесту, Иван. Только ты достоин быть моим наследником. С тяжёлым сердцем отпускаю тебя и прошу лишь об одном: живым возвращайся.

Поклонился Иван отцу в пояс, принимая наказ, и ушёл.

Старшие братья в путь готовились основательно: обоз с провизией снарядить велели, отряд кметов собрали, сами облачились в лучшие кольчуги. Младшему, Ивану, собраться – только подпоясаться. Накинул он на плечи плащ, что не раз спасал его в дождь и холод, взял колчан со стрелами, лук да меч искусным мастером выкованный. Сам Ду́шана, коня верного, запряг да в седло вскочил:

– Не поминайте, братья, лихим словом.

Но Горан со Жданом и глядеть в его сторону не стали – не считали младшего брата себе ровней. Иван, не дождавшись ответа, пришпорил коня и был таков.

Три дня уже ехал Иван и три ночи, всё дальше забираясь в Дремучий лес, и, кажется, заблудился. Деревья круго́м были вековые, кронами небо застилали, корягами в ногах у коня путались, ветками с ядовитыми дикими ягодами к лицу тянулись – царевич от них из последних сил отмахивался. Рука всё чаще на узелок с волшебными яблоками ложилась, подбивая ими голод утолить. Но Иван сам себе терпеть приказал, лишь из фляжки глоток воды делал. Стал присматривать полянку, чтобы передохнуть можно было. Отпустил Иван поводья, позволив коню самому решать, где безопаснее, и не прогадал: вывез его Душан к берегу ручья. Едва стоило Ивану спешиться, увидал он, что не одному ему та полянка приглянулась – у самой воды на камнях лежал молодец израненный. Голая грудь и руки того были кнутом исполосованы, кинжалами резаны – кровь с грязью смешались, точно рубаха поверженному воину стали. Забыл Иван про свои голод и усталость, кинулся к горемыке. Голову его запрокинутую темноволосую к себе на колени уложил, склонился низко проверить, дышит ли. Душан рядом топтался, фыркал, морду воротил, Ивана оттолкнуть от найдёныша пытался. Но царевич лишь отмахнулся:

– А если меня кто так раненым бросит, мимо пройдёт?

Развязал узелок, взял одно яблоко, надкусил – на себя жалко было волшебство тратить, а ради спасения человека незнакомого Иван не засомневался, не замешкался. Дивный сок, растопленным на солнце мёдом пахнущий, потёк на губы потрескавшиеся молодца израненного. Дрогнули веки, приоткрылись – взгляд золотисто-жёлтых глаз в Ивана вперился-опалил. А у Ивана не вздохнуть ни молвить не получалось: казалось, что напоролся он сердцем на шип цветка, на приворот заговороённого. Душан снова толкнул его в плечо – тут же пропало наваждение.

– Ешь, – сказал Иван, поднося яблоко ко рту найдёныша. – Раны твои затянутся, а сила вернётся.

Тот послушался. Пытливого взгляда не отводя, откусил с хрустом яблоко наливное, Ивановым словам доверяясь. Мелькнули зубы белые с клыками длинными, и понял царевич, что не человека спас, а оборотня. Съел тот плод волшебный, не оставив ни крошки, ни косточки, даже ладонь Ивану вылизал. А Иван сидел и дивился: и вправду, раны глубокие на груди широкой вмиг затянулись, лишь тонкие рубцы остались, напоминая, что всё наяву было, не почудилось.

– Спасибо тебе, Иван-царевич, – заговорил, усаживаясь, рокочущим голосом оборотень. – За спасение своё я обязан тебе жизнью: верой и правдой служить стану, коль прикажешь.

– Откуда знаешь имя моё? – удивился Иван, а сам во все глаза смотрел. Не встречал он раньше богатырей таких: даже сидя, был тот царевича на голову выше, по плечам и рукам оборотня мышцы бу́грились, сила вернувшаяся, будто живая, под кожей перекатывалась.

– Слава о тебе далеко простирается, – прищурившись и голову набок склонив, молвил оборотень, – да не вся там правда, оказывается. Не только помыслами ты чист и душою добр, но и красив на зависть многим девицам.

Иван потупился, от слов и взглядов нескромных краснея. Поднялся на ноги, чувствуя, как его в жар бросает от горячего тела оборотня, что, волшебством напитавшись, будто печь раскалилось. Вспомнил, что он роду царского – должен вести себя подобающе.

– Молви мне, как звать тебя? – величаво спросил он, обозначая: знай место своё.

– Зови, как и все – Волком Серым, – ответил тот смиренно. Тоже поднялся, распрямляясь во весь свой могучий рост, навис над царевичем живой скалою. – Ну так что, принимаешь меня на службу?

– Так и быть, служи, – стало ему ответом.

Дальше поехали они вместе. Иван на коне своём скакал, а Волк, перекинувшись в зверя в кустах калины, ягодами красными, будто кровавыми каплями, обрызганных, рядом бежал. Царевич то и дело глаза косил, его рассматривая: шкуру серебристо-серую, по которой ото лба волчьей морды до самого хвоста шла полоса чёрная, словно кто кистью с краской провёл; лапы мощные, грудину широкую. Волк нет-нет да и перехватывал Иванов взгляд любопытствующий, и тогда в его глазах жёлтых искры вспыхивали: то ли смех, то ли жажда. Иван спешно взгляд свой прятал, а после корил в мыслях: ведёт себя точно малец, что в окно бани подглядывает, когда там сенные девки моются. Да только никто раньше за все царевичевы двадцать лет не вызывал в его чреслах такого томления. Даже наречённая Елена Прекрасная мечты Ивана стороной обходила.

Душан поначалу звериного облика Волка дичился, хрипел, ноздри раздувал да всё копытом норовил того по морде приложить. Но, как положено послушному коню, руки хозяйской слушался, ушами чутко прядал, когда Иван ему нашёптывал:

– Смирным будь – Волк теперь друг нам и в обиду не даст.

Так и вышло. Минули они лес, и никто им поперёк дороги не рискнул выйти, духа оборотня убоявшись. Волк им не только охраной был, но и пропитание добывать помогал: то зайца загонит, то тетерева прямо на царевича направит – тому и делов-то стрелу в тетиву вставить.

За Дремучим лесом начинались Косые болота – никогда прежде не забирался Иван так далеко от дома. Волк стал рассказывать, что живут там кикиморы, которые песнями своими путников с дороги сбивают, в топи утягивают.

– Я первым пойду, – сказал Волк, – буду путь указывать. Ступайте ровно след в след – если пройдём тихо, то живыми выберемся.

Иван натянул поводья, пропуская оборотня вперёд. Ехал медленно, по сторонам оглядываясь да к каждому шороху прислушиваясь. Вдруг кинулась под ноги Душану гадюка подколодная. Конь дёрнулся, сбиваясь со следа волчьего. Захрустел под копытами валежник, и тут же громче кваканья лягушек вой поднялся небывалый: на одной ноте, всё набирая силу, будто кто-то сумел растянуть колокольный звон надолго. Иван голову свою сжал, стараясь укрыться от звука, а Душан, взбесившийсь, понёс его прямо к топям.

– Поводья держи! – кричал Волк в спину, но не хватало у царевича мо́чи ладони от головы убрать.

Тогда прыгнул Волк Душану наперерез, успев сбить седока с обезумевшего коня: Иван по земле, по кочкам покатился, а Душан в последнем прыжке в самое сердце болота угодил – в один миг засосала его трясина.

Кикиморы, получив выкуп, угомонились – и разом вокруг стихло. Иван, переведя дух, сидел на кочкарнике и с горечью думал, как быть дальше.

– Не печалься, царевич, – приговаривал Волк. – Коня потерял, зато сам жив остался. Садись мне на спину – теперь я тебя повезу.

Жалко Ивану Душана было, да горевать некогда – надо наказ царский исполнять. Волк услужливо перед ним на передних лапах склонился, чтобы Ивану удобнее взбираться было. Резво вскочил Иван на зверя-оборотня, будто в седло усаживался. Только вместо поводьев пришлось руками в мех на загривке вцепиться. Мягкая шкура у Волка оказалась: со стороны жёсткой щетиной виделась, а под ладонями нежным шёлком чувствовалась. Так и хотелось сильнее зарыться в неё пальцами, почесать за ушами острыми – а ну как зверю понравится. Иван за размышлениями не заметил, как ниже склонился, крепче Волка за шею обнимая, грудью к спине мощной притираясь да бёдрами бока стискивая. Не бежал, летел Волк, будто стрелою пущенный. И не мог Иван разобрать, отчего так сердце колотится: от близости оборотня будоражащей или от скорости немыслимой, дух вышибающей.

На первом постоялом дворе Афонова царства справил Иван двух коней и одежду для Волка – стоило предстать пред очи тестя будущего и невесты в виде подобающем. Собирались они в молчании, Волк, перекинувшись человеком, на Ивана не смотрел вовсе, только брови свои широкие хмурил да желваками играл. Лишь одно сказал:

– Не отдавай Афону всех яблок. Хоть одно оставь – чую, пригодится.

Въезжали они в ворота кремля Афонского в тишине полнейшей: весь люд дворовый и ратники следили за ними с любопытством. Царевич на белом коне смотрелся величаво, хоть и был одет как простой воевода. Волк на гнедом тяжеловозе, что шагал на полкорпуса сзади, казался суровым и грозным.

Встречал их Афон в царских палатах, весь в дорогой парче и золоте сидел он на своём троне. Рядом с ним, по правую руку, стояла дочь его Елена Прекрасная, косу толстую, через плечо переброшенную, теребила и надменным взглядом гостей осматривала.

– С чем пожаловали, добры молодцы? – молвил царь Афон снисходительно.

– Мы гонцы от царя Берендея. От него вам везём привет сердечный и в подарок яблоки молодильные, – развязал Иван узелок, передал Афону три яблока. – А ещё он напомнить велел: пришло время Афону своё слово держать.

Не по нраву пришёлся Афону намёк на долг давнишний, потемнели глаза его под венцом царским.

– Слышал я, что другим царям по пять яблок везли гонцы. Неужели настолько не ценит меня Берендей, что решил будто буду и ма́лому рад?

Виновато царевич поник головой:

– Ты не гневайся, царь. То не батюшка скуп, а моя вина – не довёз я все пять, поистратился.

Тут Елена свой голос решила подать:

– А раз так, свой проступок тогда искупи. Докажи, что достоин мне мужем стать: разыщи для меня ты жар-птицы перо. С детских лет я мечтала его иметь.

Поклонился Иван, соглашаясь. Испытание поистине царское на долю его выпало. Царь Афон на охоту лишь три дня отводил, не сказав даже, где ту птицу искать.

– Не печалься, Иван, я тебе помогу, – тихим шёпотом Волк увещевал.

Для того, чтобы птицу эту найти, им пришлось ехать день до Скалистых гор. В горы брать коней не решился Иван – снова Волк его вёз на спине своей. По отвесной скале они вверх поползли: там в пещере, считай, почти в облаках, гнездо своё жар-птица свила́.

– Разломи одно яблоко и положи, – продолжал делиться наукою Волк, – и она прилетит. Только нужно нам ждать.

Сделал всё Иван так, как Волк велел: разломил, уложил, сам же поодаль сел.

Лютый холод стоял в пещере той, но костёр разводить им было нельзя – пуще смерти боялась жар-птица огня. Оставалось царевичу молча терпеть. Завернулся он в плащ, только тот не спасал. И тогда молвил Волк:

– Ко мне ближе садись. Не волнуйся, тебя я не стану кусать.

Точно ласковый пёс, лёг Волк на бок у Ивановых ног. А в глазах его жёлтых так огонь полыхал, что с царевича мигом озноб сошёл. Он подвинулся робко, к брюху зверя спиной своей приникая, едва сдерживая стон блаженный – шёл от оборотня жар, как от печки. Одну лапу Волк Ивану под голову подложил, будто подушку пуховую, второй сверху обнял, от врагов возможных и дурных снов оберегать собираясь:

– Поспи, царевич. Я нашу добычу сам покараулю.

В тот же миг забылся царевич сном – за всю жизнь он ни разу так крепко не спал. И в забвении видел Иван себя рядом с Волком в облике человеческом: улыбаясь, тот крепко его обнимал, носом тёрся о нос, жарко в шею дышал...

Отступила дремота, но не сразу понял Иван, что уже не сон это, а наяву он лежит в объятиях Волка-человека. Подался царевич ближе, смыкая уста на устах, пытаясь узнать, насколько сладкими их вкус будет. А едва Волк на шальной поцелуй отозвался, испугался Иван своей глупости, отскочил от него как укушенный. Растерялся, стал ладонью лицо тереть, нерешительно приговаривая:

– Видно, вовсе лишил меня холод ума – так сглупить, перепутать, где сон, а где явь...

– Интересно мне знать, кто же снился тебе...

От ответа Ивана жар-птица спасла, озарила собой всю пещеру как днём, а из глаз её молнии сыпались. Увидала она гостей незваных, заклёкотала от возмущения, крыльями забила, отчего засверкали они ещё ярче, грозя царевичу очи выжечь.

– Не гневайся, птица-жар, – взмолился царевич. – С добром мы пришли, не с худом. Прими подарок мой – яблоко волшебное.

Присмирела птица, набросилась на подношение. И в тот же миг птичья голова превратилась в де́вичью с длинной золотой косой да щёчками румяными.

– Что ты хочешь за своё яблочко, Иван-царевич? – спросила она голосом певучим.

– Пёрышко одно для невесты моей, Елены Прекрасной, – не мешкая, ответил тот.

– Спасибо, царевич, что правду сказал, не стал неволить. Хороший ты человек, знаешь о верности, доброте и чести не понаслышке – не жаль для тебя пера одного волшебного, – жар-птица плавно крылом махнула, одно пёрышко из него выскользнуло и прямиком в ладони Ивана опустилось. – Только должен ты знать, непростое оно: отдашь перо тому, кто не оценит любви твоей, обернётся золото его чернёным серебром. Сомнение есть, что будет его достойна та, кому перо предназначается. Но дело твоё: раз обещал – слово держать надо.

Не решился Иван спрашивать, что стоит за намёком, поблагодарил жар-птицу за щедрость, спрятал драгоценное перо за пазуху, в пояс поклонился и стал в обратный путь в царство Афоново собираться. Только в глаза Волку не смотрел вовсе – не мог пересилить неловкость, все слова, точно кости рыбьи, в горле застряли. Так и ехали всю дорогу в молчании, и чем ближе был кремль Афонский, тем тяжелее становилось на сердце царевича. Чувствовал он, что обидел Волка, но не мог взять в толк, как исправить оплошность.

Вот уже и крепостные стены виднеются, осталось мост через ров перейти, да в ворота постучать. Остановился Волк как вкопанный. В ближайших кустах в человека обернулся, встал перед царевичем навытяжку:

– Дальше мне хода нет – служба моя тут заканчивается.

– Но как же?.. – качнулся к нему Иван. Не готов он был к прощанию скорому. – Не могу вот так отпустить я тебя...

Легко сорвались с языка слова правдивые, от самого сердца идущие. С надеждой глядел Иван в глаза жёлтые, но не видел в них больше искры и блеска – потускнел взгляд Волка Серого.

– Разойтись нашим путям по судьбе надлежит: тебе – к невесте дорога, мне – в Дремучий лес. Буду помнить тебя свою долгую жизнь, но ответной клятвы я не стану просить, – Волк прижал невесомо пальцы к устам царевича, словно на века запечатывал на них свой поцелуй. – Будь счастлив, царевич Иван, и не поминай меня лихом.

Иван собрался было ладонь волчью поймать, в руках своих задержать, поделиться, что от одной мысли о разлуке душа в тоске стонать начинает. Но Волк уже был таков.

На тяжёлых ногах Иван в кремль входил, слёзы горькие, непролитые взор его за́стили, точно самого близкого человека он сейчас потерял. Но делать нечего – надо наказ отца выполнять.

Увидав, что царевич добыл перо, скрепя сердце Афон велел к свадьбе готовиться, хоть не по нраву ему пришёлся Иван, без честолюбия и твёрдости характера виделся. Ну какой из него наследник и правитель двух царств выйдет? Да и Елена не особо под венец торопилась: все, кто руки её просил ранее, недостойными ей казались, за гордыней своею и себялюбием не умела она разглядеть красоты души в других, лишь золотом, богатствами да речами лестными женихи могли покорить её. Приняла от Ивана она перо, покрутила диковинку, пощупала да и к каменьям самоцветным в ларец кинула – в мечтах оно красивее виделось.

Снарядили обоз о двенадцать телег. На самой первой, на парчовых подушках восседая, Елена Прекрасная ехала. Иван рядом с нею на своём коне. Вроде и выполнил он заповедь царя Берендея, только в душе его лишь больше смятения прибавилось. Не говорил он с Еленой, в глаза не смотрел, по сторонам взглядом метался – всё пытался рассмотреть, не мелькнёт ли где тень волчья, не засветятся ли глаза жёлтые.

Ехали долго, кружным путём, минуя топи Косых болот и дебри леса Дремучего. Елена от скуки истомилась, стала злой, то и дело на холопах срывалась. Не стерпел царевич чужих мытарств, не смолчал:

– Полно над прислужниками изгаляться – не достойно будущей царицы такое поведение.

– Не тебе меня учить, – огрызнулась та, – достоинства и величия у меня побольше твоего будет. Не тот царь, кто в простолюдина рядится и за каждого душой радеет, а тот, кто умеет людей полезных и преданных около себя удержать.

Промолчал Иван, тяжело вздохнув. Про себя лишь подумал: в звере-оборотне заботы и сострадания больше было, чем в невесте его наречённой, чья красота могла соперничать с самой Луной.

На последнем постоялом дворе у Берендеева царства нагнали они обоз братьев старших – Горан и Ждан тоже домой возвращались. С двух сторон обступили братья невесту Ивана, слова лестные ей говорили, красотой и статью восхищались, наперебой вина и яства предлагали, обещая служить верой и правдой. Расцвела Елена пуще прежнего, улыбалась, глазами блестела, в сторону жениха своего названого даже не смотрела. Иван есть-пить не мог, крошка в горло не шла – одолели его думы безрадостные. Он готов был жизнь отдать за отца-батюшку, готов был в кровь разбиться, царский наказ выполняя. А сейчас чувствовал, что нет мочи себя пересилить – не сможет он жить с Еленой Прекрасной: не станет она царевичу опорой, не стоит ждать от неё поддержки, а Иван вряд ли доверием к ней проникнется. И опять перед взором образ Волка предстал – вот уж кто не смотря ни на что Иванову спину прикрыл бы, плечо подставил.

Вышел Иван в ночь за околицу поостыть, продышаться.

– Как мне быть-поступить? Царю-батюшке услужить, но жизнь свою загубить, или всё царство под удар подвести, а самому свободным остаться?

К небу звёздному поднял голову царевич, ища ответа. Только ясный месяц улыбкой печальной на него взирал безмовно. Налетели внезапно тучи и спустился дождь проливной, зашумел-застучал каплями тяжёлыми, словно небо загодя судьбу царевича оплакивало. Непогода скрыла шаги чужие – не услышал Иван, что со спины к нему недруг подбирается. Острый кинжал вместе с раскатом грома воткнулся царевичу точно меж рёбер, до самого сердца доставая, – знал нападавший слабое место в кольчуге царевича, туда и це́лил прямёхонько. В ту же секунду упал Иван замертво, пустыми глазами в чёрное небо вперился. Об одном царевич успел пожалеть на вздохе последнем: что не в честном бою погиб, а убит исподтишка да украдкою.

Всю ночь непогода буйствовала и ещё три дня, и никто царевича искать не рискнул – так и лежало тело его брошенным. Только ветер о нём убитом завывал-сокрушался, только вороны заупокойную читали. А потом на землю спустился туман, да такой густой, что ни зги не видать дальше носа собственного. Вышел из тумана Волк-оборотень, ощетинившийся, горем убитый: по запаху нашёл своего царевича, да только поздно. Долго стоял он с поникшей головой над телом распростёртым, не мог успокоить сердце, гневом и скорбью на части порванное.

Озарились вдруг окрестности, будто солнце ясное вспыхнуло – то жар-птица из Скалистых гор прилетела.

– Рано ты печалиться стал, Серый Волк, – певучим голосом молвила она. – Помогу я вам, так уж и быть. За Демьяновой пустошью есть озеро с живою водой – бери своего царевича и неси туда, дорогу я покажу.

Волк Ивана на спину себе взвалил и помчал за летящей жар-птицей вскачь. Лапы уже дрожали, подкашиваться начали, а он всё бежал, поля и луга чёрные, дождём вымытые за спиной оставляя.

Озеро волшебное от глаз чужих было скрыто непролазными зарослями шиповника. Не чувствуя боли, продирался Волк через кусты дикие, бока и морду ободрал в кровь, но с пути не свернул, пока не вышел к берегу песчаному, по кромке густой осокой заросшему, точно было тут вечное лето. Обернулся Волк человеком, взял царевича на руки и шагнул к воде цвета невиданного, радугой переливающейся.

– Погоди, Серый Волк, послушай, – окликнула его жар-птица. – Прежде чем ступишь ты в озеро, должен знать: кто живой в него войдёт, навек немым станет.

Ни секунды Волк не задумался, стиснул зубы и смело шагнул в озеро чу́дное. Оказалась вода горячей и плотной, точно кисель, который едва из печи достали. Всё дальше Волк от берега уходил, бережно ношу свою к груди прижимая, задержал дыхание и под водой с головой скрылся. Как почувствовал, что Иван трепыхаться стал, отпустил – вместе вынырнули они, отфыркиваясь да отплёвываясь. Царевич едва его рассмотрел, на шею бросился, стал лицо поцелуями покрывать – чуть снова оба под воду не ушли. Долго барахтались, не решаясь рук разжать. Волк на царевича во все глаза глядел и налюбоваться не мог – стал тот красивее прежнего, только волосы его из золотистого в цвет воронова крыла превратились да по коже белоснежной ветки терновника разошлись, будто кто расписал тело царевича узорами дивными. Иван тоже чуду поверить не мог, руки к Волку тянул, ладонью лицо оглаживал, показывая, насколько он по оборотню истосковался:

– Уж не чаял, что свидимся, мой сердечный друг. Теперь я тебе за жизнь свою спасённую служить стану, всё, что ни прикажешь, выполню, – и устами к устам царевич приник, но теперь не во сне, а осознанно.

Стиснул Волк его, от смелости Ивановой шалея, едва на ногах устоял – голова от счастья кру́гом шла. Сердце в груди билось: "Люб-лю, люб-лю". Замер Волк поражённый, собственный голос услышав: как же так? Сам не понял, что вслух смог признанье сказать. Покрутил головой, взглядом жар-птицу нашёл. Та, пол-лица крылом прикрыв, сидела поодаль, смешливого прищура не прятала, не стесняясь, за наречёнными наблюдала.

– Зачем обманула? – с укором Волк спросил.

– Зато теперь вы оба знаете, что друг за друга в огонь и в воду пойдёте. Порознь вам худо, а вместе сладость. Дальше, думаю, вы и без меня разберётесь.

Расправила крылья, сделала круг над ними, словно благословляла на счастливую жизнь, и улетела, оставив после себя пару перьев волшебных "на память добрую".

Ещё день Иван с Волком в райских кущах нежились-миловались, всё никак друг на друга надышаться не могли, налюбиться вдоволь. Да только от насущных бед не сбежишь, не спрячешься, всю жизнь в местечке укромном не отсидишься: пришла пора в Берендеево царство возвращаться, долги раздавать да справедливости искать.

Не только Ивана живая вода изменила, Волк после купания ещё сильнее стал, неуязвимее, словно не кожей тело покрыто было, а кольчугой литой. И когда оборотень в теле человеческом перед Иваном в полный рост вставал-потягивался, дух у царевича перехватывало от мощи той осязаемой. Сам себе он завидовал, думая с гордостью: "Мой Серый Волк".

Ровно в день первого снегопада вернулся Иван-царевич в родные земли. Ехал он на своём белом коне, что дождался хозяина на том самом постоялом дворе у границ Берендеева царства. Всего неделя пошла, как сидел он тут с братьями своими да с невестой, а Ивану казалось – в прошлой жизни то было. В этой, новой, жизни рядом с царевичем был лишь Серый Волк, только ему Иван довериться мог. Как и прежде, ехал тот на полкорпуса сзади, спину Иванову прикрывая. Народ честной, кто им по дороге встречался, царевича даже с тёмными волосами узнавал, в пояс кланялся, перешёптываясь:

– Жив, жив молодой царевич. Не обеднеет добром Берендеево царство.

А в палатах расписных терема царского Берендеева во всю пир шёл свадебный: Горан с Еленою венчались. Как ступил Иван на порог трапезной, в тот же миг затихло веселие. Молвил Иван:

– В пол вам кланяюсь, родичи, люд честной. Вижу, весело, щедро живётся вам: девять траурных дней ещё не прошло, а вы уже свадьбу празднуете. Что ж, примите тогда и подарки мои. Кинжал именной Горана Берендеевича, что оставил он в теле брата родного, младшего, возвратить надобно хозяину.

Подал царевич знак Волку, что стоял около. Но тот кинжала Ивану не передал – сам метнул, точно Горану в горло. Не позволил царевичу руки братской кровью марать – на себя взять решил тот грех. Старший царевич захрипел, забулькал, собственной кровью захлебнулся, на стол падая. Ратники на ноги повскакивали, бояре за голову похватались, девки да няньки заверещали, заохали. Иван руку поднял, призывая к порядку, и молвил дальше.

– Для той, что невестой моей звалась, тоже подарок имеется. Перо жар-птицы волшебное, что бросила она к ногам мёртвого жениха названого, – вытащил царевич из-за пазухи перо, которое Волк около него подобрал, всему собору показывая: – Стало оно таким же чёрным, как сердце Елены Прекрасной, истинную сущность её показывая. Отказываюсь я от обещания, царю Афону данного: не бывать тебе царицей царства Берендеева. Возвращайся домой, к своему отцу-батюшке, но не обессудь: молва о твоих деяниях далеко пойдёт.

Побледнев, Елена вскочила на ноги и от злости, что ославили её прилюдно, бросилась в окно: посчитала, что лучше шею сломать, чем без чести и гордости к отцу возвращаться.

Кинулся Ивану в ноги средний брат, Ждан:

– Не вели казнить, царевич! Стану служить тебе верой и правдой, только пощади.

Но царевич был непреклонен:

– Нет тебе веры, а в словах твоих нет правды: если ты неделю назад на мою защиту не встал, то и потом не сподобишься. Так и быть, убивать тебя не стану. Отрекись при всех от прав на престол царства Берендеева и можешь ехать на все четыре стороны.

Тут из-за спины царевича Волк выступил:

– Я, Ждан, таким щедрым не буду, слова такого давать не стану, – заговорил-зарычал оборотень. – Если посмеешь только помыслить недоброе в сторону Ивана, отыщу тебя, из-под земли достану. И тогда тебе смерть облегчением покажется.

Берендея нашёл Иван в маленькой светёлке. Тот едва жив был, дышал редко, сына любимого узнал, живым увидел и слёзы радости потекли из глаз его:

– Чуяло сердце моё, что свидимся мы ещё, – едва слышно говорил Берендей, с нежностью царевича к себе прижимая.

– Подвёл я тебя, царь-батюшка, – покаянно молвил Иван, – отвадил я от Берендеева царства всех союзников: некому будет за нас заступиться...

Выступил Волк из тени, царю Берендею на глаза показываясь:

– Разреши слово молвить, царевич Иван, – он почтенно склонился перед царём: – Присягаю на верность вам и вашему царству. А вместе со мной весь клан волков-оборотней, что по числу воинов будет как две дружины. Служить станем верой и правдой, границы от врагов охраняя.

Берендей Волка ближе к себе призвал, жестом просил колено преклонить:

– Быть по сему: служи верой и правдой наследнику престола царства Берендеева, – опустил ладонь дрожащую на голову оборотня склонённую, благословляя на службу ратную. – Вижу, станешь ты сыну моему правой рукой и хорошим советником. Вот теперь мне и умирать не страшно...

Молвили старцы: с той поры, как возложили на голову Ивана венец царский, началось для Берендеева царства благоденствие. Был Иван справедливым царём, дальновидным, к врагам безжалостным, к друзьям и соратникам щедрым. И всегда о правую руку от него верный Волк сидел, одним своим видом отбивая охоту Ивану худо сделать. Говорят, как цепной пёс, даже сон его сторожил, каждую ночь в опочивальню царскую провожая. А ещё у обоих под исподним на шнурках золотые перья висели, парные. Было то слухами или правдой, теперь уже никто не узнает: как всё на самом деле между Иваном и Волком сложилось, только между ними и осталось.