Смерть зеленой горошины

     По мере того как дни постепенно скользили из будущего в прошлое, мы всебольше верили в  то, что удалось перехитрить строительную  инспекцию: трюк сякобы заново поставленной черепичной крышей полностью удался.  И когда сталосовершенно ясно, что инспектор больше не появится, в один из солнечных дней,которые иногда  случайно  забредают  в осенние дождливые  недели, мы  решилиотпраздновать  победу над врагами нашей голубой  крыши. Все сошлись на  том,что  самым  достойным для  этого  местом  будет "Гарден", один  из  наиболеешикарных ресторанов.     Чтобы  соответствовать  месту,  обладающему  такой  репутацией  (что  иприличествовало нашему  возрасту), мы решили вести себя подобающим  образом.Дамы к изысканным прическам добавили вечерние платья и ожерелья из капель  сперсикового  дерева,  мужчины  повязали  галстуки,  Драгор  одолжил  каждомузапонки   для   манжет  из  засушенных  цветков  садовой  ромашки.  Все,  заисключением  Андрея,  который  наотрез  отказался  покинуть  свое  место  задиваном,  обещало  нам   прекрасный  вечер,  украшенный   многими  приятнымимоментами.     В  изысканной атмосфере,  царившей  в  роскошном  зале  "Гардена", нашижелания исполняли метрдотель  и три официанта.  Богомил выбирал вина, Драгорзаказывал блюда. Приглушенный свет, пышные  цветы на  столах,  посетители  вбезукоризненных туалетах, тихая музыка  струнного квартета и почти неслышныйшелест голосов, сопровождающийся  позвякиванием  ножей и вилок. Тем не менеетот, кто хоть  чуть-чуть  знал нас, сразу бы заметил паутину скуки,  котораяцеплялась за края наших улыбок.     Дичь (в  каком-то особенном соусе, приправленном розмарином) нам подалис  гарниром из  картошки,  морковки  и горошка.  Тут-то  все и произошло.  УПодковника, видимо из-за того, что он неосторожно засмотрелся на даму, глазакоторой напоминали двух аквариумных  рыбок,  убежала сначала из-под вилки, апотом и с тарелки зеленая горошина. Зеленое на белом видно прекрасно, но всемы (включая и пожилого метрдотеля, который упорно висел над нашими головами)делали  вид, что  ничего  не  замечаем. Изящным движением,  претендующим  нанезаметность, двумя  пальцами,  с  лицом, покрытым легким  румянцем смущенияиз-за собственной неловкости, Подковник попытался устранить компрометирующуюего горошину. Но  беда не  приходит  одна,  и именно  в  тот  момент,  когдаказалось,  что  он  успешно исправил  ошибку, бодрая горошина снова от  негоулизнула и,  сделав  красивую дугу,  шлепнулась  Драгору  в  бокал  с водой.Послышалось тихое "буль!". Ближайшему к Драгору официанту все это показалосьочень веселым,  и  он стыдливо заулыбался.  Хлестнув  его строгим  взглядом,убийственно серьезный метрдотель склонился над Драгором:     - Позвольте, господин.     Непринужденным  движением,  свидетельствовавшим  о  привычке овладеватьлюбой, даже самой непредвиденной ситуацией, метрдотель попытался убрать этотнесерьезный бокал с предательской горошиной. Это,  несомненно, и  удалось быему, если  бы не  Эстер,  которая  своим нежным,  особенным голосом  (таким,который ни  одного мужчину  не оставлял равнодушным,  создавая иллюзию, что,подчиняясь ему, он получит в свое распоряжение его хозяйку) сказала:     - Будьте любезны, оставьте так.     Метрдотель  смутился,  рука  его  дернулась, бокал  на  высокой  ножке,который  он  слегка задел,  покачнулся  и  упал.  Лицо  метрдотеля  омрачилоотчаяние. Вода из бокала, напоминая  высокую волну морской бури, разливаласьпо скатерти, неся на своем пенистом гребне неукротимую горошину.     -   О,  господа,  простите,  -  промычал  метрдотель,  а  некоторые  изпосетителей уже  стали  с  любопытством посматривать на наш стол, где в лужеводы важно плавала горошина яркого зеленого цвета.     К нам рысью подбежали два  молодых  официанта. Пока первый ловко убиралсо стола посуду, второй  буквально набросился  на горошину. Тут уж  никто изнас  больше не  стал  сдерживаться,  просто  не  было  больше  сил.  Мы  всечувствовали  такую  симпатию к  свободолюбивой  горошине, что  Богомил послебыстрого  общего  обмена  взглядами  сделал  то,  чего  нам всем  уже  давнохотелось. Легким, едва заметным движением он оттолкнул официанта, тот рухнулпрямо  на  наш  стол  лицом в  букет. Это была просто  катастрофа.  Фарфор исеребро взвизгнули. Посетители  повскакали со  своих  мест.  Квартет  умолк.Несколько  последних  звуков  мелодии,  подобно  брошенной  шелковой  ленте,мгновение парили над полом, после чего в ресторане воцарилась полная тишина.     Метрдотель оглянулся  по сторонам. Его лицо было чернее самого  черногоюмора. Руки  дрожали. Тяжело дыша, как  будто  глотая камни, а не воздух, онподнял вверх  меню в переплете из телячьей кожи и изо всех  сил ударил им повиновнице скандала. Саша испустила немой крик:     MI,     Было,  однако,  поздно. Несчастная горошина,  не успев даже дрогнуть, вмгновение   ока  превратилась  в  пятно  на  скатерти.  Эстер  направила  наметрдотеля  указательный  палец  и с  заплаканными  глазами, голосом, полнымгоря, проговорила:     - Убийца!     Персонал  ресторана  и  посетители  смотрели  на   нас   молча,  Драгорпотребовал  счет. Перед  рестораном,  пока  ветер  самым  мягким  платком изнежнейшего  своего  края отирал  слезы со щек нашей Эстер,  мы обернулись  ксверкающей  вывеске   с  огромными   буквами  "Гарден"  и  взглядом,  полнымпрезрения, вычеркнули это слово из списка приятных воспоминаний.     В  течение  1586  года  на причалы Малаги, Кадиса и Валенсии из  трюмовболее чем  тридцати каравелл большого  водоизмещения  были  выгружены  сотнитысяч  метров кромок ветров, дующих  над островами  Карибского моря. Это былапофеоз той мотовской  моды,  которая почти целый  век безраздельно  владелаИспанией.  Пожалуй,  невозможно было  представить  себе  даму  того  времени(разумеется, при условии, что она знала себе цену), которая не имела бы, какминимум, целого сундука платочков, сшитых из кромок заокеанских ветров. Дажеу строгого короля  Филиппа  II  их было столько, как  отвечено  в  дворцовыхинвентарных книгах,  что  по дворцу  Эскориал постоянно  гуляли сквозняки. Влетнюю  жару,  в  дни  печали,  вообще  при  самых  разных   обстоятельствахмаленькими  кусочками свежести охлаждали лбы, вытирали слезы или  даже капливина с губ. Драгоценные порывы дыхания ветров часто служили залогом верностилюбовников. Поэт Франсиско де  Фигуэрда писал: "Ветром ты  жар  утолила, мнеплаток подарила, ношу его на груди, сердце к нему так и льнет".     Но тот, кто  хочет идти быстрее  природы,  часто топчет ногами пустоту.Вдали  от Испании, во  многих  днях  и  ночах  плаванья от  нее,  на далекихостровах,  где  конкистадоры  беспощадно отсекали  своими  острыми  клинкамималейшее дуновение воздуха, ветры начали один за другим  увядать.  В  языкахнародов  тех краев  остались  лишь названия, по которым  можно догадываться,каковы были  их прикосновения: Ночная ласка, Молодой  поцелуй,  Шум ракушки,Колыхание, Взгляд луны, Нежность, Прикосновение,  Улыбка звезд, Колыбельная,Взмах  цветка...  С  конца XVII века уцелевшие на Карибских островах  ветры,нежные  кромки которых  были  теперь  грубо обкусаны, задули  резко,  бешенозавывая, как  будто  хотели сбросить долго  обременявший  их груз  обид.  Изторнадо  уже  нельзя  было сшить платков, однако  человечество  это  уму  ненаучило.  Просто переменилась мода, и в сторону  Европы направились корабли,алчно  нагруженные  неизвестными в  настоящее время  птицами  с  несколькимипарами крыльев.