Глава 8.

«В месте пересечения»

Тишина после разрыва была самой громкой за всю его жизнь. Глеб стоял посреди мастерской, и ему казалось, что он оглох. Не просто перестал слышать внешние звуки — внутри него образовалась звенящая пустота. Та самая нить, которая всего несколько минут назад была натянута до предела и пела от напряжения, теперь лопнула. И отдача была мучительной.

Он медленно опустился на стул, уставившись на свои руки. Правая всё ещё онемела, словно её отрубили, а потом пришили обратно. Он чувствовал эхо её прикосновения — того лёгкого, почти невесомого тепла. Теперь его место заняла ледяная пустота.

Они были так близки. Почти нашли друг друга. А теперь всё кончено.

Глеб сжал кулаки, и боль пронзила виски. Нет. Не кончено. Он не позволит. Он не мог вернуться к тому, что было — к этому давящему одиночеству, к жизни под стеклянным колпаком, где единственными спутниками были пыль и формулы.

Он поднял голову и посмотрел на доску. На свой чертёж. На её слова, написанные в воздухе: «Я ЗДЕСЬ». Они всё ещё висели между ними, как невысказанное обещание.

Нужен был другой способ. Не магия, не наука. Что-то простое. Прямое. Явное.

Он вскочил, схватил ключи от машины и выбежал из мастерской, даже не закрыв за собой дверь. Он нёсся по лестнице, не замечая этажей, выскочил на улицу и прыгнул в свою новенькую иномарку.

Он не знал её адреса. Но он знал её. Чувствовал её ритм. Её запах — краски, скипидара, кофе. Её тихое, сосредоточенное присутствие где-то на окраине города, в районе старых промышленных зон, переделанных под лофты.

Машина рванула с места. Он ехал не глядя на знаки, поворачивал на интуиции, на остаточном чувстве, которое, как компас, тянуло его в одну сторону. Он мчался сквозь вечерний город, и ему было всё равно на светофоры и пробки. Он должен был найти её. Не через камень. Не через сны. Своими глазами.

Он свернул в знакомый, но чужой район. Узкие улочки, кирпичные стены старых фабрик, граффити. Он замедлил ход, почти полз, высматривая... что? Какой-то знак?

И тогда он увидел. На втором этаже одного из бывших цехов горел свет. Большое панорамное окно, за которым угадывалась высокая, заставленная мольбертами комната. И там стояла она. Не она сама — её силуэт. Высокая ваза с сухими ветками, силуэт которой он мельком видел в одном из её снов о мастерской.

Сердце ёкнуло. Оно.

Он резко остановил машину, задев бордюр. Выпрыгнул и запрокинул голову. Свет в окне горел. Там кто-то был.

Он не знал, что делать. Кричать? Крикнуть её имя, которого он не знал? Бросить камень в окно? Он стоял как вкопанный, чувствуя себя полным идиотом.

И тогда его взгляд упал на асфальт под ногами. Куча строительного мусора лежала рядом — кто-то делал ремонт. Среди него валялся обломок белого кирпича.

Идея была безумной, детской, отчаянной. Именно поэтому он схватил этот кирпич.

Он не стал бросать. Он присел на корточки и начал медленно, с невероятной концентрацией, водить обломком по асфальту. Белая пыль сыпалась на тёмный асфальт, оставляя грубую, но чёткую надпись.

Он писал не слова. Он рисовал. Тот самый чертёж. Схему флигеля. Два круга. И стрелку, указывающую на точку между ними.

Он вложил в это всё — всю свою ясность, всё своё намерение, всю свою тоску по тому мигу, когда их руки почти соприкоснулись. Он не просил. Он показывал. «Смотри. Вот оно. Вот место. Вот где мы можем найти друг друга».

Он закончил и отшвырнул кирпич. Рисунок получился большим, кривым, но безумно чётким. Он поднял голову к освещённому окну. Силуэт замер. Казалось, даже свет внутри замерцал.

И тогда в его голове, тихо, как падающая пыль, пронеслось не слово, а чувство. Лёгкий, изумлённый щелчок. Как будто два ключа в замке повернулись одновременно.

Он понял. Она увидела. Не глазами — она была на втором этаже. Но она узнала. Узнала его послание. Узнала его отчаянную, глупую попытку.

Он медленно выпрямился, не в силах отвести взгляд от окна. Он ждал. Сердце стучало где-то в горле.

Прошла минута. Две. Свет в окне погас.

И тогда дверь внизу, тяжелая железная дверь в кирпичной стене, со скрипом открылась.

На пороге стояла она. Высокая, в растянутом свитере, испачканном краской. В одной руке она сжимала телефон, в другой — тот самый медальон. Её светлые, широко распахнутые глаза были полны не страха, а того же самого шока, того же невероятного узнавания, что и у него.

Они смотрели друг на друга через пятнадцать метров пустого тротуара. Мир вокруг замер. Не было ни магии, ни боли, ни страха. Были только они двое и белая схема на асфальте между ними, светящаяся в свете фонаря.

Она сделала первый шаг. Потом он. Они шли навстречу друг другу медленно, осторожно, как по тонкому льду.

Остановились в двух шагах. Он мог разглядеть веснушки на её носу, краску в её волосах, дрожь в её руке, сжимающей медальон.

— Это... ты, — прошептала она. Её голос был хриплым, совсем не таким, каким он слышал его в своих видениях. Он был настоящим.

Глеб смог только кивнуть. Слова застряли где-то глубоко внутри.

Она посмотрела на рисунок на асфальте, потом на него.

— Завтра, — тихо сказала она. — В полдень. Там.

Он снова кивнул. Больше ничего и не было нужно.

Она развернулась и почти побежала обратно к двери, скрылась в темноте подъезда. Дверь захлопнулась.

Глеб остался стоять один посреди ночной улицы, глядя на нарисованную им самим карту. Он дрожал, но внутри него впервые за долгие дни было тихо. Абсолютно, совершенно тихо.

Они нашли способ. Безумный, простой, человеческий. Они просто договорились.

Он повернулся и пошёл к своей машине. Завтра. Всего лишь несколько часов. Он их проживёт. Он знал, что теперь сможет. Потому что знал — она тоже их ждёт.

                                     *   *   *

Он не спал. Не мог. Каждая минута тянулась как резиновая лента, готовая лопнуть. Он не включал свет, сидел в темноте перед окном, смотря на ночной город, и чувствовал, как тишина внутри него постепенно наполняется новым звуком — ровным, спокойным биением. Её пульсом. Теперь, когда он знал, что она реальна, связь из кошмара превратилась в тёплую, жилую нить. Он не лез в её голову, не вслушивался. Он просто знал, что она там. И она не пряталась.

Он вышел из дома за час до назначенного времени. Шёл пешком, не торопясь, впитывая утро. Запах свежего хлеба из булочной, крики чаек над рекой, скрип трамвая на повороте. Мир, который последние недели был для него лишь размытым фоном собственной агонии, снова пришёл в фокус. Он видел краски, слышал звуки. Он чувствовал землю под ногами.

Особняк на Остоженке встретил его пустыми глазницами окон. Он обошёл его, сердце начиная отстукивать дробный, тревожный ритм. Вот и узкий проулок, ведущий во внутренний двор. Вот и тот самый флигель, похожий на спящего зверя.

Он остановился у входа, вдруг осознав всю сумасшедшую нелепость происходящего. Они договорились о встрече, не обменявшись ни словом, ни взглядом, по сути. Только два рисунка — её на холсте, его на асфальте. А что, если она передумала? Что, если это была ошибка? Что, если...

Из-за угла флигеля послышался лёгкий шорох шагов.

Она вышла не спеша, как будто просто осматривала владения. В простых джинсах и кожаной куртке, руки засунуты в карманы. Волосы были убраны в небрежный пучок, на шее — тот самый медальон, лежавший поверх ткани свитера.

Они замерли в десяти шагах друг от друга. Не было ни ужаса, ни восторга. Была лишь оглушительная, всепоглощающая реальность этого момента. Он видел каждую её ресницу, каждую трещинку на каблуке её ботинок. Слышал её дыхание — ровное, но чуть сдавленное.

Она первая нарушила тишину.

— Ну что, — её голос был тихим, но твёрдым, без дрожи. — Показывай, где твоя нулевая точка.

Глеб кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и повёл её вдоль стены флигеля к заваленному кирпичом углу. Он отодвинул пару старых досок, открыв полуистлевший деревянный люк, почти слившийся с землёй.

— Здесь, — хрипло сказал он. — По расчётам Александрова, здесь должна быть точка наименьшего сопротивления. Место, где поля... — он запнулся, понимая, как это звучит.

— Где всё это началось, — закончила за него она и без тени сомнения шагнула вперёд. — Ну что, лезем?

Они спустились в узкое, сырое подземелье, пахнущее вековой пылью, глиной и временем. Глеб зажёг фонарик на телефоне. Луч выхватил из мрака низкий световой потолок, груду ящиков, покрытых плесенью, и в дальнем углу — массивный старый верстак, заваленный непонятными железными деталями.

И тут же, как удар током, на них обоих накатила волна. Не боли, не страха.Ожидания. Давящего, тяжёлого ожидания. Воздух затрепетал, загудел едва слышно, словно натянутая струна.

Элина схватилась за верстак, чтобы не упасть.

— Чувствуешь? — выдохнула она.

Глеб лишь кивнул, сжимая телефон так, что костяшки пальцев побелели. Он чувствовал. Это было похоже на их вчерашний контакт, но в тысячу раз сильнее. Здесь, в этой точке, их связь не просто работала — она жила, дышала, пульсировала в такт их сердцам.

Он поднял фонарь выше, и луч скользнул по стене за верстаком. И они оба увидели его одновременно.

Не схему. Не записи. На грубой кирпичной кладке кто-то когда-то нарисовал краской... нет, не нарисовал — вывел два символа. Два переплетённых кольца, похожих на знак бесконечности, но одно было светлым, другое — тёмным. И в месте их пересечения краска была свежей, яркой, будто её только что обновили.

Глеб шагнул вперёд, не веря своим глазам. Он протянул руку, собираясь коснуться странного знака, но его опередила Элина.

Её пальцы легли точно в центр пересечения колец.

И мир перевернулся.

Свет погас. Звуки пропали. Глеб почувствовал не падение, а стремительный взлёт, будто его вырвало из собственного тела. Он летел сквозь вихрь чужих воспоминаний. Увидел себя со стороны — маленького, в очках, одиноко сидящего на школьной скамье. Услышал смех одноклассников, которого тогда не слышал, слишком сосредоточенный на книге.

И тут же картина сменилась. Он увидел её. Девочку с мольбертом во дворе, с краской на щеке. Услышал ссору родителей за окном, почувствовал её острое, детское желание сбежать, спрятаться в мире линий и цвета.

Это были не образы. Это были чувства. Самая суть. Самая боль. Самая радость.

Он был ею. Она была им.

Вихрь закрутился сильнее, смешивая их страхи, их победы, их одиночество. Он чувствовал её боль от насмешек над её «странными» картинами. Она чувствовала его ярость от собственной неловкости в общении. Они падали вместе в бездну общего отчаяния и взлетали на вершины тихого, личного торжества.

Это длилось вечность и мгновение одновременно.

А потом всё стихло.

Свет вернулся. Глеб стоял на том же месте, по-прежнему сжимая телефон в руке. Элина стояла напротив, опираясь о верстак, её глаза были закрыты, по щеке текла единственная слеза.

Они медленно открыли глаза и посмотрели друг на друга. И поняли. Всё. Всё, что было скрыто, все страхи, все боли, все причины — всё стало общим. Прозрачным. Не нужно было слов. Не нужно было объяснений.

Глеб сделал шаг. Потом ещё один. Он поднял руку — медленно, давая ей время отпрянуть. Но она не двинулась с места.

Он коснулся её щеки, смахнув ту самую слезу. Кожа была тёплой, живой. Настоящей.

Он почувствовал не всплеск чужих эмоций, а тихое, ровное эхо. Как отзвук собственного сердца в другом теле.

— Всё? — тихо спросила она, её голос был хриплым от пережитого.

— Нет, — так же тихо ответил Глеб, не отводя руку. — Только началось.

Он посмотрел на стену. Светлое и тёмное кольца всё так же были переплетены. Но теперь он видел в этом не магический символ, а простую и ясную истину. Они не стали одним целым. Они просто перестали быть чужими.

Боль ушла. Осталась только тишина. И в ней — лёгкий, едва уловимый рисунок общего будущего.

Продолжение следует...