9

Storm - Infinite Stream

Ненавидеть подполковника Кима для Чонгука оказалось непосильной задачей, но любить его, как раньше, доверять ему, как раньше, он больше не мог, наверное, уже и никогда не сможет. Окружённый липкой обидой, смешавшейся с чувством горечи и утраты, всю неделю он провёл в смутном молчании.

Чонгук очнулся в лазарете с головной болью, переломом нескольких рёбер и множественными ранами. Своё восемнадцатилетие он провёл там же и смог выписаться только через неделю, когда осень плавно сменялась зимой и улицы были покрыты тонким слоем снега. Ничем не отличаясь от безвольной куклы, он послушно сел в машину и всю дорогу смотрел на именную цепочку Хана, которую сам же и отмывал от следов крови. Нужно бы её отдать его матери, напомнил он себе, но с приездом в загородный дом подполковника Кима решил отложить это дело на потом. Как ни странно, самого владельца дома не было, но зато Чонгук впервые встретился с женщиной по имени Со Хи, о которой прежде ему только приходилось слышать. Нужно отдать ей должное — выглядела она прекрасно: черты её лица были слишком аккуратными, лицо — миловидное, да и кожа — бледная, совсем не такая, какая обычно бывает у женщин с его города. Настоящая аристократка. В её взгляде было что-то такое, что заставляло присмотреться — будто за мягкими чертами скрывалась власть, которую Чонгук пока не мог объяснить. Она посмотрела на него сверху вниз совсем недолго, словно он не стоил её внимания, и обратилась к мужчине среднего возраста.

— Вы приготовили ему комнату?

Голос у неё тоже был прекрасен. Чонгуку оставалось только наблюдать за ней: сначала с опаской, затем с любопытством, позже — и вовсе с восхищением.

— Ждали вашего одобрения, — между тем чуть напряжённо ответил слуга. — Если позволите, мы поселим его в пустующую комнату садовника.

Со Хи вдруг снова посмотрела на парня, в этот раз более внимательно, и в её глазах проскользнуло сочувствие.

— Нет, поселите на втором, поблизости спальни Тэхёна, — ответила она, всё ещё не сводя взгляда. — А я, пожалуй, поеду. Нечего мне здесь задерживаться.

Перед уходом Со Хи вымученно улыбнулась ему и, схватив лежащие на тумбе перчатки, цокнула каблуком по деревянному полу. В её движениях не было ни спешки, ни растерянности, словно она давно привыкла управлять этим домом и его людьми. Чонгук так и не смог заговорить с ней первым, а она, казалось, и вовсе не имела желания с ним знакомиться, будто бы уже давно знала, кто он и какие между ним и Тэхёном отношения.

Итак, оставшись в загородном доме с двумя слугами, одного из которых звали Нам Гиль, а другого — Хо Ран, Чонгук при первой же возможности заперся в своей комнате. Он ел через силу, охваченный дурным желанием снова убежать из этого дома, из проклятой страны. Он набирался сил каждый день понемногу, часто думал о том, что произошло на Гамбите и каждый раз корил себя за любой промах, даже случайный. По ночам его мучили кошмары: ему снились тела погибших, кого он убил сам, и тех, кто умер от чужих рук. Но чаще во сне к нему приходил Хан с посиневшим лицом, с изрезанным телом, вываленными наружу органами. Он почти ничего не говорил, только смотрел на него, и Чонгук чувствовал нутром, как этот взгляд прожигает каждую клетку его тела. Спать он больше не мог...

Днём он слышал, как за стенами его комнаты тихо переговариваются Нам Гиль и Хо Ран, как шуршит по коридору чужая обувь, и это шуршание для него, как «заключенного», ничем не отличалось от шагов надзирателей. Иногда ему приносили еду, иногда чистую одежду, но он не поднимал глаз, чтобы не видеть взглядов, слишком живых для этого мёртвого дома.

Чонгук ненавидел себя. Ненавидел эту жизнь, страну и её порядки. Он ненавидел Тэхёна и всех его слуг, даже учтивого управляющего, не бросающего попыток разговорить его на протяжении нескольких дней. Он был готов содрать с себя кожу, чтобы избавиться от упоминания Тэхёна. Но, находясь в его доме под круглосуточным наблюдением, не мог сделать и шагу. Клетка, не иначе...

Подполковник соизволил явиться только ближе к концу месяца, когда большинство деревьев в густом лесу покрылись толстым слоем снега. В отличие от самого Чонгука, выглядел он куда лучше. С тем же пронзительным взглядом, с той же нахальной улыбкой и ровной осанкой. Он вошёл в спальню, даже не постучавшись (да и зачем бы ему — он ведь владелец этого дома), и подошёл прямо к кровати, где всё это время сидел парень, кажется, о чём-то задумавшись. С его плеч соскальзывали хлопья снега, оставляя тёмные пятна на полу, а вместе с ним в комнату вошёл и ледяной воздух, от которого хотелось втянуть голову в плечи.

— Ну здравствуй, Чонгук, — поздоровался он, снимая перчатки. — Уж прости, что день рождения тебе пришлось отметить в военном госпитале.

Чонгук при виде него чуть вздрогнул. Его будто бы окунули в ледяную воду. Сколько раз он представлял в своём воображении их встречу и сколько раз думал, как бы ему сделать больнее, куда бы вонзить нож — в спину или в грудь? И сколько раз при этих мыслях, нужно сказать, страшных мыслях, он корил себя за то, что чувствовал горечь. Этакое бессилие перед тем, кто тебе так сильно нравится.

Тэхён словно высек себя под его кожей. Он не оставил ни одного пустого сантиметра. Всё заполнил: он был в его голове, он тесно сжимал его сердце и покорил себе все чувства. Казалось, даже воздух вокруг пропитался им, пахнущий снегом, металлом и чем-то ещё, что раньше было таким родным и возвышенным. Чонгук несколько секунд так и замер на месте, а когда осознание подсказало ему, что облик напротив него — не плод воображения, а реальность, он мгновенно подскочил с места и, почти не думая, бросился к нему в объятья. Так сильно он по нему скучал, а может, это и не тоска была вовсе, а необходимость в тепле, в иллюзии быть для кого-то нужным. Стать для кого-то важным. Тэхён, никак не ожидая подобной выходки, чуть заторможенно раскинул руки в стороны, а затем улыбнулся. Подумать только, ему удалось наконец растопить лёд.

— На тебя это не похоже, — прошептал он, поглаживая его по спине.

И ведь действительно не похоже. Прежде Чонгук никогда бы не бросился к нему в объятья. Прежний он никогда бы даже не задумался в него влюбиться. Но с тех пор так много всего поменялось. Отрицать свои чувства уже было глупо, но и игнорировать правду — тоже.

Без сомнения, Тэхён принимал участие в пытках его матери. А Чонгук, будучи её сыном, обнимал его и искал в нём утешения. Наивный до тошноты в горле. Чонгуку сделалось противно от своих же чувств, но иначе он не мог. Хоть умом он соображал, что был использован, но сердце подсказывало совсем другое.

Слишком долго он думал, как бы ему поступить, когда он встретит подполковника. В порыве злости сначала хотел убить его одним выстрелом в голову, но стоило представить всё это в своей голове, как картинка размывалась, и мысль эта больше не приносила удовольствия. Тогда Чонгук подумал о том, как бы сделать Тэхёну ещё больнее. Куда бы ему надавить, чтобы сделать его самым несчастным человеком в мире. Что бы ему сделать, чтобы заставить его пожалеть о том дне, когда он собственноручно спас его от смертельной казни. Чем Тэхён дорожит больше всего. Есть ли у него, дьявола, человек, ради которого он готов пасть на ноги?

— Тебе стоит быть благодарным, — однажды, забирая несъеденный ужин, упрекнул его Нам Гиль. — Наш господин впервые проявляет заботу, какой никогда раньше ни к кому не проявлял, а ты, никчёмный, не в силах даже оценить это.

— Пусть подавится своей заботой, — отрезал Чонгук, уставившись на него покрасневшими от бессонницы глазами. — Я уж позабочусь о том, чтобы он пожалел об этом. А если вы скажете, что ему дорого, только облегчите мне задачу. Я уничтожу всё: и репутацию, над которой он так корпел, и карьеру, ради которой так много работал, и его родственников. Может, только тогда он поймёт мои чувства.

Нам Гиль, кажется, не ожидал такого услышать: растерявшись, он подхватил поднос с едой и тут же исчез в проёме дверей. Больше Чонгук с ним не говорил, и тот тоже не пытался заговорить. С тех пор прошло много дней, и теперь, когда он почти пришёл в чувства, начал есть, пить и спать, последнее ему даётся с трудом, стал совершенно другим. Слуги ссылались на Гамбит, но до него они знали о парне слишком мало, чтобы понять, были ли его насмешки и похабность нормальным состоянием или нет.

Итак, подполковник Ким стоял совсем близко, так близко, что Чонгук ощущал исходящее от него тепло или, наоборот, холод, в считанных миллиметрах. Ему казалось, что от этой близости горит кожа, а вместе с этим вспыхивает и желание причинить Тэхёну в точности такую же боль, какую испытывал он сам. Поглумиться над ним, поиграться с его чувствами, наслаждаться его падением. Крахом. Не совсем понимая, что творит, он протянул руки к воротнику его мундира. В тот же миг, почти без промедления, Чонгук притянул его к себе и поцеловал в губы. Он прижал подполковника так крепко, словно боялся его выпустить, и в то же время, хотел его раздавить...нет, скорее подчинить...

Запах Тэхёна дурманил. Поцелуй, как назло, оказался приторно сладким, и, раздражаясь, Чонгук чуть слабо прикусил ему губу. Во рту появился вкус железа, но это никак не помешало им продолжить его, напротив, в этом привкусе было что-то болезненно живое. Дыхание у обоих сбилось. Сердце в груди сжалось в тисках, и в следующую секунду он расплакался.

— Тише, — стирая слёзы с его щёк, ласково прошептал подполковник. — Ну же, тише.

Но услышанное только сделало хуже. Чонгук разрыдался ещё сильнее, чувствуя себя абсолютно бессильным перед этим голосом, перед этим телом, перед его обаянием. Он уже потянулся к нему за новым поцелуем, но Тэхён, взяв его за плечи, обрубил все попытки одним твёрдым взглядом.

— Ты не ребёнок, Чонгук. Перестань капризничать, — отчитал он, и тут же тон его смягчился. — Я готов тебя выслушать, если тебе есть что мне сказать.

— Я хочу в казарму, — почти жалобно выдавил из себя парень. Голос у него осел.

— Ты не вернёшься туда. Пока не придёшь себя.

— Я в норме.

— Не вижу.

— Я хочу в казарму, — сказал он снова, прекрасно зная, что Тэхён не любит повторяться.

— Чонгук, советую тебе успокоиться, — на удивление терпеливо ответил подполковник. — Гамбит — тяжёлое испытание, я понимаю тебя, но это вовсе не повод закатывать мне истерики.

— Я не истерю.

— Не перечь мне, — тут же осадил он парня. — Умойся, а как только придёшь в себя, спустись вниз. Я буду ждать тебя в гостиной.

Подполковник уже собирался было выйти, но Чонгук не унимался:

— И что, даже не будете пытаться присунуть мне? — ядовито выплюнул он. — Вы же только и ждали моего совершеннолетия, приручали меня как собачонку, а теперь, небось, мечтаете залезть мне в штаны? Небось, сгорали от нетерпения поиграть в хозяина и раба?

— Следи за своим языком! — рявкнул Тэхён. — Это последнее моё предупр...

— Неужели неясно? Да мне плевать на ваши угрозы! — Чонгук даже усмехнулся, нарочито грязно. — Сколько раз вы ко мне прикасались, думая, что я буду благодарен, а сами, наверное, стояли с мокрыми штанами, мечтая, когда я наконец вырасту?

Страх куда-то исчез. Наверное, это так на него действовала злость. Чонгук был готов сделать всё, чтобы насолить ему, но совсем позабыл, что в ярости подполковник куда страшнее любого дьявола.

Не прошло и секунды, как Тэхён, замахнувшись, больно ударил его кулаком прямо по лицу. Никаких излишеств или церемоний. С носа потекла кровь, и Чонгук, запоздало зажмурившись от боли, размазал её по щеке. Тогда Тэхён схватил его за шиворот.

— Откуда такая дерзость? — он так сильно встряхнул его, что у Чонгука рябило в глазах. — Раз побывал в Гамбите, то заделался храбрым? Ты — жалкий дезертир, который бросил своих же, а теперь строишь из себя героя. Из-за твоих соплей и побегов гибнут люди, а ты всё носишься со своей ненавистью, как с погремушкой, — Чонгук молчал, глядя на него исподлобья, и тогда Тэхён встряхнул его ещё сильнее. — Не понимаешь нормального отношения? Тогда вернёмся к началу. Буду драть тебя, как сидорову козу, каждый раз, когда ты осмелишься перечить мне. Больше никаких истерик, это ясно?

Он долго смотрел на него, оба дышали так громко, что вздымалась грудная клетка. Тэхён почти было отпустил его, когда Чонгук устремил на него бесстрашный взгляд:

— А вы сами кем себя возомнили? Спасителем? Героем? — выдохнул он. — Да вы такое же ничтожество, как те люди в Гамбите, только со связями. Думаете, что можете учить меня жизни, когда сами по горло в крови. Ненавижу! Как же я вас ненавижу! Я каждую ночь представляю, как вы захлёбываетесь собственной кровью. И когда наконец случится день, когда вы умрёте, я даже пальцем не пошевелю, чтобы вам помочь. Я встану рядом и буду смотреть на это с наслаждением!

От очередного удара Чонгук смог спастись только благодаря инстинктам. Он ловко увернулся, но, споткнувшись о ножку кровати, больно упал на пол, ударившись плечом и локтем. Тэхён, казалось, попросту потерял здравый рассудок. Дышал он прерывисто, взгляд его потемнел. Без особых усилий он схватил его за воротник покрепче, чем прежде. Чонгук зажмурился, и когда его ударили головой о стенку, услышал глухой звон в ушах. На этом Тэхён не остановился: он ударил его ещё раз, и ещё раз, и ещё раз, будто выплёскивал всю накопленную злость. Кровь теперь стекала не только с носа, но и с виска, оставляя красные следы на полу и руках. Перед глазами всё поплыло, в горле встал солёный привкус. Голову охватила тупая боль, наверное, самая худшая из всех существующих, отдающаяся во всём теле. Не в силах её терпеть, Чонгук рывком оттолкнулся назад и, высвободившись из крепкой хватки, ударил Тэхёна в ответ. Не так сильно, как хотелось бы, да и то потому, что ему позволили. Поэтому гнев в нём так и не утих, а только разгорался. Он было замахнулся ещё раз, но только промахнулся и унизительно повалился на пол, скользя по собственной крови.

Тэхён резко остановился, глядя сверху вниз. В следующую секунду он наклонился ближе, схватил Чонгука за подбородок, и поднял его лицо, заставляя смотреть прямо в глаза:

— Ты — позор, — до тошноты спокойно процедил он. — Позор своей матери. Жалкий предатель. Даже драться толком не можешь, а туда же, грубости мне бросаешь.

Чонгук снова попытал удачу и попытался вмазать ему ещё раз, но Тэхён перехватил его руку и, заломав за спину, пнул его коленом прямо по солнечному сплетению. Из лёгких с хрипом вырвался воздух.

— Тебе меня не одолеть, Чонгук. Уж не таким образом, — опуская его на кровать, хмуро произнёс он.

В комнате повисла тишина, почти мертвая, если только не сбитое дыхание. Стекавшая струйка крови щекотала кожу головы; Чонгук машинально провёл по лбу рукой, оставив красный след. Он почти забыл, что несколько секунд назад его хорошенько покидали о стену, но тело помнило. Взгляд зацепился за размазанное кровавое пятно на полу. Рука тоже была в крови. Да и рубашка вся в каплях. Всё вокруг пахло железом, тягучим и ржавым, и от этого запаха к горлу подступила тошнота.

То ли от воспоминаний о произошедшем в Гамбите, то ли от этого паскудного запаха, желудок скрутило. Едва успев вскочить с постели, он побежал в ванную, выблёвывая всё то, что успел съесть за завтраком. Вода из крана текла тонкой ледяной струйкой. Чонгук опёрся о раковину, сжав побелевшие костяшки, и поймал своё отражение в зеркале: взъерошенный, с запёкшейся на губах кровью и ненавистью в глазах. Когда он вернулся в спальню, Тэхёна, к счастью, уже не было.

***

Чонгук и представить не мог, насколько изворотлив может быть Тэхён в своих наказаниях.

На следующее утро, когда он спустился вниз, чтобы привычно позавтракать, то обнаружил подполковника уже за столом. Даже не поздоровавшись, он собирался было сесть на своё место, как Тэхён вовремя выдернул из-под него стул и, не скрывая насмешки, сказал:

— Сидеть ты сегодня будешь там, — он кивнул на пол рядом со своим креслом. — Ешь прямо здесь. Раз уж ты ведёшь себя как собака, так и кормить буду, как собаку.

Чонгук застыл. Он с трудом поверил в услышанное. В груди заклокотала злость, вперемешку с растоптанной гордостью.

— На пол, — повторил Ким чуть жёстче. — Пока не научишься уважению, стула для тебя нет.

Любой другой бы, наверное на его месте давно разозлился и предпочёл не есть вовсе. Но Чонгук не хотел подавать виду, что Тэхёну удалось задеть его гордость, как и не хотелось, показывать свою слабость. И вместо того, чтобы швырнуть в него тарелку, и возмущаться, сжав зубы, он опустился на холодную плитку. Слуги, тем временем, не смогли скрыть усмешки, когда Тэхён молча придвинул к нему тарелку с завтраком, да и ещё и с таким хладнокровным спокойствием, словно всё происходящее было чем-то само собой разумеющимся.

Так продолжалось ещё несколько дней: каждое утро Тэхён опускал тарелку на пол, а сам ел за столом, будто это было его любимым развлечением. Чонгук садился на колени, как и в последние дни, опускал взгляд и стал есть молча. Казалось, он смирился. Но никому из домашних и в голову не пришло бы, что с каждым куском, с каждым проведённым в этом доме мгновением он всё точнее понимал, чего хочет. Внутри у него зарождалась идея. Настоящий план, как сделать больно Тэхёну. Не ножом в спину, а куда глубже, чем тот ожидал. Поэтому после одной упрямой недели, он наконец, смог пересилить себя и спуститься вниз. Вечера Тэхён всегда проводил в гостиной, и к тому времени сидел откинувшись на диване. После ссоры с Чонгуком, он его на дух не переносил, поэтому старался держаться от него подальше или отсылал парня в свою комнату.

/ Шопен — Прелюдия ми минор, op. 28 № 4 /

Ни сказав ни слова, Чонгук прошёл мимо него к роялю — тому самому, к которому не прикасался со дня смерти матери. Лаковая крышка казалась чужой, звук её хлопка — слишком громким. Руки дрожали, но он заставил их лечь на клавиши. Сначала он просто ткнул по случайным нотам, будто пробуя инструмент, а потом, чуть выпрямившись, всё же начал играть.

Он не думал о названии пьесы, о штрихах или тактах, пальцы сами находили нужные клавиши. Всё, что не мог сказать словами, вырывалось через звук: горечь, отвращение, любовь, обиду. Каждая нота звучала глухо, к середине память сыграла свою решающую роль, и он механический ускорился в ритме. Мама бы убила его за такое хладнокровие по отношении к музыке, но Чонгук больше не питал к ней той слабости, что раньше, а Тэхён, наверняка, и знать не знал, как плавно она должна была звучать на самом деле. Он вдавил на педаль почти на весь такт, и изредка на аккордах с септимой чуть смазывал ноты, а на последних аккордах и вовсе, замедлился, сделав фермату на последнем ми, и только потом отпустил педаль.

— Считайте это моим извинением, — тихо сказал он чуть дрогнувшим голосом. — Больше я не сыграю.

Тэхён уже почти потерял надежду, что сможет наладить с ним отношения. Ему, как никому другому, было известно, сколько стоило Чонгуку переступить через себя и дотронуться до клавиш. Он медленно отложил бокал с коньяком, сжал его так, что побелели костяшки пальцев, и поднялся с места.

— Ты меня расстраиваешь, — заключил он с некоторым огорчением. — С нашей последней встречи ты сильно изменился, Чонгук. Я не знаю, как к тебе подступиться.

— Ко мне не нужно подступаться, — тут же ответил ему парень. — Всё просто. Вы хотели переспать со мной, так пожалуйста. Можете драть меня как «сидорову козу», если пожелаете, или заставлять есть на полу — не страшно. Это только поможет мне ненавидеть вас ещё больше.

— То есть ты никогда меня не полюбишь? — лаконично уточнил Тэхён.

— Никогда.

— Прискорбно.

Они встретились взглядом, и время вокруг словно замерло. Чонгук на миг почувствовал, что дыра внутри него стала в разы больше, чем прежде.

— Что будете делать? — спросил он будто невзначай.

Тэхён не сводил с него взгляда. Прежде чем сказать что-то вслух, он тяжело вздохнул и лишь пожал плечами.

— Уж не знаю: если убью тебя, то все мои усилия окажутся напрасными, а если позволю вернуться в казарму, то ты тут же сбежишь на юг, — невозмутимо ответил он, но в голосе уже слышалась усталость. — Хотя есть в твоём сопротивлении и небольшая польза. Раз уж я тебя не устраиваю, быть может устроит наш Лидер?

Последние слова послужили пощёчиной. Чего-чего, а этого Чонгук вот уж точно не ожидал. Чтобы Тэхён так просто отдал его другому человеку? Вот так значит он ему нравился? Разве так люди любят?

— Отдадите меня Лидеру? — гулко переспросил он.

Из глаз невольно хлынули слёзы, но умолять в этот раз он точно не собирался. Тэхён при виде него почувствовал, как сжалось его сердце. Как же ему было тошно от самого себя; он отвернулся, чтобы Чонгук не видел этого.

— Он тебя тоже не устраивает? — всё же упрямо продолжал он гнуть свою линию.

Только бы Чонгук попросил у него прощения. Только бы кинулся в его объятья, только бы пообещал, что больше никогда не станет так себя вести. Но ничего из перечисленного не случилось.

— Почему же, — глухо произнёс парень. Он провёл рукой по лицу, стирая слёзы, но взгляда при этом не отвёл. — Устраивает. Даже очень. По крайней мере он не будет строить из себя спасителя, который наказывает, а потом ждёт благодарности.

— Вот значит как? Сам поедешь или мне проводить тебя?

— Сам.

Тэхён долго смотрел на него в ожидании чуда, когда тот сломается. Но Чонгук так и сидел, не сдвинувшись с места — ни через секунду, ни через минуту.

— Хорошо, — вот и всё, что он смог ему сказать.

Если бы Чонгук только знал, что под внешним спокойствием скрывается настоящее отчаяние. Если бы только знал, какую важную роль он играл для подполковника и чем тому пришлось пожертвовать ради его спасения. Но Тэхён не счёл нужным рассказать ему ни о том, что был понижен в должности, ни о том, что подвергался пыткам, когда информация о дезертирстве Чонгука наконец дошла до кабинета Лидера. А теперь и вовсе, казалось, не видел в этом смысла.

Шаг за шагом они возвращались к началу, где Чонгук видел в нём своего палача, а Тэхён — терзающую его совесть. Шаг за шагом они отдалялись друг от друга так же стремительно, как росли их чувства — эта больная любовь, эта одержимость, полная отчаяния и бессилия перед собственными пороками. Чонгук до дрожи в теле любил Тэхёна, но при всём желании не мог быть с ним.

Не мог через себя переступить...

Но Тэхён...

— Спрашиваю в последний раз, Чонгук, разве ты не чувствуешь ко мне того же, что и я?

Но Тэхён был готов перешагнуть через собственную гордость, ради него он был готов, ломать самого себя, пусть даже если это значило пасть в собственных глазах, даже если это значило признать свою слабость. Должен ли Чонгук сказать, что это сработало? Иначе, как ему объяснить, что стены, которые он возводил вокруг себя за всё это время, начали рушиться одна за другой?

— Разве у вас есть чувства? — глухо переспросил он и поспешил встать с места, пока не натворил глупостей.

— Все люди испытывают чувства.

— Но только не вы!

— И почему же?

— Есть только одна вещь, которую вы могли бы полюбить в этой жизни, — это власть!

— Ты мало обо мне знаешь, Чонгук.

— Как и вы обо мне!

— Ошибаешься, — тихо произнёс Тэхён. — Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь.

Чонгук уже собирался было что-то ответить, но Тэхён стремительно сократил между ними расстояние. В одно мгновение он оказался рядом и чуть грубо коснулся его щеки пальцами, кончики которых были холодными, как зимний снег. И тогда это случилось... Они потянулись друг к другу без лишних слов, и их губы встретились в томительном поцелуе. Как же ему этого не хватало. Чонгук, сжав пальцами его рубашку, притянул Тэхёна к себе ещё ближе, и, будто подчинившись его воле, подполковник только поддался чужому напору. Любому другому он никогда бы не позволил так поступать. Но Чонгуку было можно.

От пылкого напора в скором времени осталась только горечь, воздуха почти не хватало, и им пришлось прерваться. Грудь хаотично вздымалась, руки дрожали, тело горело, но Чонгук снова прильнул к нему. Он целовал его сначала с осторожностью, словно сомневаясь, что Тэхён захочет его оттолкнуть, но сопротивления не было, и потому стал действовать всё смелее, сильнее... Стены, которые он так усердно строил, треснули и осыпались, оставив его лицом к лицу со своими чувствами. С человеком, которого он так сильно ненавидел и в то же время не мог перед ним устоять.

— О чём ты думаешь, жизнь моя? — поглаживая его щеки, спросил Тэхён.

О том, как было бы всё просто, не окажись его родители предателями.

— О маме, — посмотрев ему в глаза, ответил Чонгук, наверное, в наивном ожидании, что подполковник расскажет всю правду сам. — И о нас. Должно быть, она ненавидит меня.

Тэхён, казалось, на секунду растерялся, но тут же взял себя в руки.

— Тебе стоит чаще думать о живых, чем о мёртвых.

Очевидно, признаваться он не собирался, и поняв это, Чонгук подавленно улыбнулся.

— Я хочу вас, — потянувшись к нему за поцелуем, прошептал он, а в голове тем временем кричал голос: «Сделать ему больно!», «Сделать ему больно!», «Так же, как и он сделал мне!». Не было времени думать, что правильно, а что нет, поэтому прильнув к нему, так же, как и Тэхён когда-то, он провёл рукой по его груди, плавно спустился вниз и дотронулся до паха, кончиками пальцев ощущая твёрдость под тканью брюк. По наитию он поцеловал его сначала в губы, затем в подбородок, дальше спустился к скулам и, одновременно сжимая рукой его пах, начал ласкать языком бледную кожу на шее. Стоило ему спуститься ниже, как руки замерли в сильной хватке.

— Не имей привычки обманывать меня, — мягко прошептал ему в ухо Тэхён. — Себя тоже.

И откуда он только узнал? От смущения Чонгук уткнулся взглядом в пол.

— Разве вы не этого от меня хотели?

— До того, как ты отправился в Гамбит.

— И что изменилось с тех пор?

— Многое.

Исчерпывающий ответ. Многое — это и его собственная вина, и разбитые обещания, и чужая кровь на руках. Или же многое — это то, что ещё жило между ними: упрямая одержимость, запретная, готовая прорваться наружу, несмотря на всё происходящее? Тэхён и сам не знал ответа.

— Многое — это всё, что мы с тобой сделали друг с другом, — наконец выдохнул он почти шёпотом. — Многое — это то, что я до сих пор хочу с тобой сделать.

Чонгук вскинул голову. Дыхание сбилось, в груди что-то болезненно дрогнуло.

— Чего вы хотите? — хрипло спросил он.

— Тебя. Целиком.

Тэхён не стал больше ничего объяснять. Одним плавным движением он шагнул вперёд, поймал Чонгука за затылок, притянул к себе и коснулся его губ. Вкус поцелуя в этот раз оказался горьким и сладким одновременно. Почти нерушимым.

— Я люблю тебя, — шепнул он, едва переводя дыхание. Услышав в ответ нежное «я тоже», он впервые поверил, что может быть счастлив. И всё же в этой секунде жила чёрная ирония: он не ведал, что, сжимая любимого, обнимал собственную погибель.