Глава 8

Джейк Синклер.

Она была как заноза под ногтем – маленькая, но невыносимо, до одури раздражающая, постоянно напоминающая о себе, вызывающая жгучую, обжигающую ненависть. Элиана. Одно лишь ее имя, словно невидимая игла, пронзало меня насквозь. Ее присутствие в моем особняке – это было не просто неудобство, это было личное оскорбление, демонстрация моего бессилия перед обстоятельствами, которые я не мог контролировать. Как же она меня бесила! Каждое ее слово, произнесенное с вызовом, каждый взгляд, брошенный с таким дерзким огоньком, каждый ее вздох, который казался мне насмешкой – все это вызывало во мне глухое, иррациональное раздражение, которое клокотало где-то глубоко внутри, грозя вырваться наружу разрушительной волной.

Я по-прежнему, с упорством, граничащим с фанатизмом, считал ее и ее мать, Анну, обыкновенными охотницами за деньгами. Типичные представительницы своего рода – красивые, расчетливые, хитрые, готовые на все ради комфортной жизни за чужой счет, готовые продать душу за роскошь и беззаботность. Но, черт возьми, все, абсолютно все, что происходило вокруг, говорило об обратном! И это бесило меня, бесило до скрежета зубов, до дрожи в руках.

Элиана, как я был уверен в первые дни ее появления, должна была тут же, сломя голову, побежать тратить «грязные» деньги моего отца, скупать все подряд, наслаждаться своей новой, «богатой» жизнью, демонстрировать свое превосходство. Но нет. Она продолжала носить ту же старую, видавшую виды одежду, новую одежду она тоже носила,но и про свою старую не забывала. Ее смартфон был каким-то доисторическим раритетом, в то время как мои знакомые меняли модели каждые полгода, гоняясь за новинками. А все эти «новые» шмотки, которые появились у нее в гардеробе, оказались куплены моим отцом , а не ею самой. Она даже не притронулась к его кредитным картам, которые, как я знал, лежали у нее в шкатулке с безделушками!

И Анна... мать Элианы. Она постоянно была рядом с отцом, их взгляды пересекались с какой-то невероятной нежностью, ее улыбка была искренней, неподдельной, а в прикосновениях читалась неподдельная забота. Казалось, она действительно любит его, по-настоящему, всем сердцем, а не его деньги. Это было как удар под дых. Все мои выстроенные теории, все мои циничные убеждения, которые я строил годами, рассыпались в прах, сталкиваясь с этой неудобной правдой, и это лишь усиливало мою ярость, мою фрустрацию. Я не понимал их. Не хотел понимать. Они были чужими, чуждыми моему миру, но почему-то... почему-то они разрушали мою привычную картину мира, заставляя сомневаться в том, во что я верил.

Я вышел на балкон, ощущая прохладу утреннего воздуха, которая, однако, никак не могла остудить бушующее внутри меня пламя. Достал сигарету из пачки. Я не курю часто. Только когда мне хреново на душе, когда мысли мечутся, как пойманные птицы в клетке, и хочется хоть чем-то заглушить этот внутренний гул, этот назойливый рой мыслей. Когда мир вокруг кажется несправедливым, а я сам – бессильным что-либо изменить. Выпустил тонкую струйку дыма в пустоту, наблюдая, как она медленно, лениво растворяется в воздухе.

И тут же, словно по заказу судьбы, внизу показалась фигура Элианы, выходящей из дома. Она что-то делала в телефоне, наклонив голову, ее длинные волосы скользнули по плечу, и я мог поклясться, что она писала своим новым друзьям – этим... Дэмиэну и Диларе. Как же это меня бесило! Она не должна была быть в покое. Она вторглась в мою жизнь, разрушила ее привычный уклад, перевернула все с ног на голову, и я обещал ей, что разобью ее сердце. Так и будет. К этому надо идти постепенно, шаг за шагом, затягивая ее в свои сети, а потом... потом нанести сокрушительный удар, который она запомнит на всю жизнь.

Особенно бесил ее друг Дэмиэн. Я не понимал своей реакции, почему меня это так раздражало, почему его присутствие вызывало такой приступ гнева. Ведь моя цель – просто испортить ей жизнь. Почему мне так не нравилось, что она нашла себе компанию, что она, кажется, счастлива? Что за чертовщина со мной творилась? Этот Дэмиэн казался слишком... искренним, слишком дружелюбным, слишком... правильным для нее. И мне это не нравилось.

И тут я внезапно, словно ледяной душ, вспомнил вчерашний день. Ссадины на ее коленях. Как я, словно одержимый, обрабатывал их, осторожно наклеивал пластыри, чувствуя ее теплую кожу под своими пальцами. А потом... убежал, как мальчишка, не в силах вынести этот момент, не в силах объяснить себе свой поступок. Я сжал челюсть, до боли. Я не понимал, что это такое, зачем я это сделал? Зачем вообще подошел к ней? Почему не оставил ее там, наедине со своими царапинами? Но когда я увидел ее колени, эти пусть и небольшие, но кровоточащие царапины, я не смог осилить свое желание помочь. Не смог просто пройти мимо. Это было, как наваждение, как будто неведомая сила заставила меня наклониться и сделать то, что я сделал. И это бесило меня больше всего. Я, Джейк Синклер, непобедимый Призрак, потерял контроль над собой из-за какой-то девчонки, которая только что появилась в моей жизни!

Мне не нравилось, что она уже успела влезть в конфликт с Бриттани, заступившись за свою подругу. Теперь вся эта троица – Элиана, Дилара и Дэми – просто так Бриттани и ее шайка от них не отстанет. Это определенно не нравилось, у меня было плохое предчувствие, словно надвигалась какая-то буря, которая затронет и меня. Хотя, по логике, мне было только на руку, что жизнь Элиане порчу не только я. Чем больше врагов, тем легче будет ее сломить, не так ли? Но что-то внутри меня противилось этому, какая-то часть меня, которую я упорно игнорировал, кричала, что это неправильно, что это опасно.

Она – хаос, ворвавшийся в мой упорядоченный мир. А я – тень, что преследует ее свет. Возможно, мы — две стороны одной монеты, обреченные на вечную борьбу, пока одна не поглотит другую.

Внезапно, словно почувствовав мой взгляд, Элиана подняла на меня свои глаза. Ее глаза встретились с моими, и на ее лице расцвела ехидная улыбка. Она по-издевательски отправила мне воздушный поцелуй – лёгкий, игривый, полный вызова. Меня это разозлило не на шутку, а до глубины души. Я сжал кулаки, так что костяшки побелели, и челюсть, ощущая, как зубы скрипят от напряжения. Она была довольна моей реакцией, очевидно наслаждаясь моим бешенством. Довольная, она развернулась и пошла дальше, даже не обернувшись, чтобы еще раз поиздеваться над моим состоянием.

Она виляла своими бедрами, и эта юбка была слишком короткой, слишком соблазнительной, слишком открытой для чужих глаз. Я сглотнул, чувствуя, как в горле пересохло, а по телу разливается жар. Желание. Оно захлестнуло меня с головой. Желание оттрахать эту бунтовщицу, подчинить ее себе, заставить ее молить о пощаде, за то, что смеет противоречить мне, кричать на меня, дразнить, выводить из себя. Я представлял в голове, как я делаю с ней это, как заставляю ее сломаться, как подчиняю ее волю. Но потом, словно отталкивая от себя нечто отвратительное, я прервал поток своих извращенных фантазий. Это не то, чего я хочу. Это просто ненависть, принявшая уродливые, извращенные формы.

В этот момент, словно спасение от самого себя, прозвучал звук сообщения на телефоне, вибрируя в кармане брюк. Я взял телефон и увидел сообщение от Тора.

«Братан, спасай! Я тут нашел единорога в бутылке, и он танцует ламбаду с моим диваном! Кажется, он просит добавки и предлагает научить меня степу. Приезжай, пока не начал разговаривать с ним о смысле жизни!»

Я сразу понял, что он выпил. Да так, что уже разговаривает с воображаемыми единорогами и танцующими предметами мебели. Не думая ни секунды, я отправил короткое, но емкое сообщение: «Еду».

Мне было плевать на мои внутренние метания, на Элиану, на этот чертов мир. Тор нуждался во мне, и это было единственное, что имело значение в этот момент.

Я вышел с балкона, быстро прошел через особняк, не обращая внимания на его роскошь, которая сейчас казалась лишь безмолвным фоном, декорацией для моей внутренней борьбы. Сел в свой «Гелендваген» – мощный, черный, как тень, хищный, способный преодолеть любое препятствие. Завел мотор. Его низкий, утробный рёв отозвался в груди привычной мощью, и я почувствовал, как напряжение немного отступает. И я помчался к нему домой, разрезая утренний воздух.

Тор жил один. Его родители, люди, которых я знал и уважал, умерли в автокатастрофе год назад, оставив его одного в этом огромном, пустом доме, наполненном лишь призраками прошлого. Мы дружили достаточно давно, с самых школьных лет, еще когда были мальчишками, наивно верящими в бессмертие. Я знал его слишком хорошо, знал его демонов, его слабости, его скрытые раны. Мы и были лучшими друзьями, той редкой, неразрывной связью, которая бывает лишь между братьями по духу. Мы всегда были рядом друг с другом в трудный момент, поддерживая, вытаскивая из самых глубоких ям, в которые могла завести жизнь. Наша братская дружба только крепла с годами, становясь все более непоколебимой, словно древнее дерево, корни которого уходят глубоко в землю, способное выдержать любые бури.

Я подъехал к его особняку. Он был чуть меньше моего, но все равно впечатлял своей монументальностью. Дверь, как и всегда, была приоткрыта, словно приглашая войти. Этот идиот никогда не закрывал ее на замок. Словно приглашал в свой личный ад, доступный любому, кто осмелится войти. Я зашел и сразу почувствовал резкий запах спирта, который ударил в нос, смешиваясь с запахом сигаретного дыма и какого-то приторного, застоявшегося воздуха, словно здесь не проветривали уже несколько дней. Я прошел в кухню, которая обычно сияла чистотой, но сейчас была похожа на поле битвы: на полу валялись пустые бутылки, на столе стояли грязные стаканы. И сразу же заметил друга, сидевшего за кухонным барным стулом, обхватив голову руками. Он пил прямо из бутылки какого-то крепкого алкоголя, не используя стакан, словно это был просто стакан воды. Его взгляд был пуст, а лицо – осунувшимся и бледным, с темными кругами под глазами.

Я подошел, без лишних слов выхватил у него бутылку, поставив ее на стол с глухим стуком, который эхом разнесся по пустой кухне. Мой голос был грубым, резким, но в нем слышалась скрытая тревога, которую я не мог полностью скрыть.

— Что ты творишь, Тор? — спросил я, глядя ему прямо в глаза, пытаясь достучаться до него. — Фестиваль... всего три дня. Вы должны быть в хорошем состоянии, вся команда должна быть на пике формы, а ты... ты пьешь. Это не дело, так нельзя. Ты должен взять себя в руки, черт возьми! Ты же знаешь, что это значит для всех нас, для команды!

Тор только устало прикрыл глаза, словно не в силах вынести мой гнев, и пробормотал что-то про Дилару. Его голос был хриплым, полным отчаяния, словно он говорил из глубокой бездны.

— Я... я совершил слишком большую ошибку в прошлом, Джейк, — сказал он, его голос дрожал, а каждое слово давалось с трудом. — Дилара... она меня точно не простит. Она сама говорила недавно. Говорила, что я идиот, что я сломал все, что у нас было. Что нет мне прощения.

Я сел рядом с ним на соседний стул, ощущая его боль, которая была почти осязаема, витала в воздухе. Похлопал его по плечу – крепко, по-братски, передавая ему свою поддержку.

— Тор, — сказал я, мой голос был более мягким, чем обычно, но все еще с ноткой твердости. — Послушай меня. Мы все делаем ошибки. Важно, что ты понял это. Дилара... она не из тех, кто держит зло вечно. Ты должен ей доказать. Доказать, что ты изменился. Доказать, что ты готов бороться за нее. Пьянство не поможет. Оно только усугубит все, затянет тебя еще глубже.

— Как? Как я ей докажу, если она даже видеть меня не хочет? — Его голос был полон горечи, он поднял на меня свои покрасневшие глаза. — Она просто... игнорирует меня.

Я знал, о чем он говорит. После того случая с глупым спором о Диларе, ее никто не видел в университете очень долго. Она исчезла, словно испарилась. А когда она наконец появилась спустя несколько недель, я сам едва ее узнал. Она похудела, ее лицо осунулось, глаза были тусклыми, и она выглядела очень плохо, словно пережила что-то ужасное. Тор не отводил от нее взгляда, куда бы она ни пошла. Он следил за каждым ее движением, за каждым вздохом. И, конечно, снова этот Дэмиэн был с ней. Я видел, что у них действительно дружеские отношения, и скорее всего, Дэмиэн поддерживал Дилару все это время, был ее опорой. Но было забавно видеть, как за ними постоянно наблюдал Тор, в его взгляде читалась явная ревность, которую он отчаянно пытался скрыть. А когда я его подкалывал по этому поводу, он каждый раз отрицал это с таким упорством, что это было смешно. Дилара же и вовсе не смотрела в его сторону, словно он был для нее пустым местом. Я даже видел, как однажды Тор хотел подойти, поговорить и обсудить с ней все, что произошло, но очередной раз увидев рядом с ней Дэмиэна,он тут же передумал, развернулся и ушел, так и не решившись подойти. После этого он вернулся к своей привычной жизни, к девушкам на одну ночь и мимолетным связям, но я видел до сих пор, как он смотрел на Дилару – с тоской, с сожалением, с невысказанной болью.

— Ты – Тор, — повторил я, глядя ему прямо в глаза, чтобы он почувствовал мои слова. — Ты не сдаешься. Это твой характер. Это то, за что я тебя уважаю. Дай ей время. И покажи ей, что ты другой. Покажи это поступками, а не словами. Покажи ей, что ты достоин ее прощения.

Мы замолчали на мгновение, в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь моим дыханием и его тяжелыми выдохами. Я смотрел на бутылку, стоящую на столе. Затем поднял взгляд на Тора, который все еще выглядел потерянным.

— Знаешь что? — сказал я, взяв бутылку в руки. — К черту все. Один раз. Сегодня. Но только один. И чтобы до фестиваля – ни капли. Слышишь? Ни капли! Через три дня мы должны быть на пике. И ты, и я, и вся команда.

Тор кивнул, его глаза немного прояснились, словно в них загорелся тусклый огонек надежды. Он взял свою бутылку, и мы чокнулись, слушая, как хрусталь издал приятный, звонкий звук, словно подтверждая наше негласное соглашение. Мы сидели друг с другом, выпивая, делясь тяготами, которые каждый из нас носил в себе. Воздух в кухне стал немного легче, запах спирта уже не казался таким удушающим, растворяясь в атмосфере нашего общения. Мы говорили о жизни, о девушках, о гонках. Обо всем и ни о чем, просто давая выход своим мыслям, находя утешение в присутствии друг друга. Это была наша мужская терапия, наш способ справиться с болью и давлением. В такие моменты наша дружба проявлялась особенно ярко, становясь осязаемой. Это была дружба, выкованная в огне испытаний, закаленная временем и трудностями. Мы знали друг о друге все, и ничто не могло разрушить эту связь, эту братскую верность.

Я знал, что Тор пожалел в сотни раз тогда, когда поспорил на Дилару. Это был дурацкий, необдуманный поступок, совершенный по пьяни и по глупости, который принес ему столько страданий. Он не ожидал, что вляпается настолько сильно, что это разрушит его отношения с девушкой, которую он, кажется, искренне любил, хотя сам себе в этом никогда не признавался. Я понимал, что он чувствует что-то к ней, хотя сам он это отрицал, отмахиваясь от моих намеков с показным равнодушием. Но его поведение говорило само за себя: его страдания, его отчаяние, его стремление ее вернуть, его невысказанная тоска по ней. Это была настоящая, глубокая привязанность, которую он сам не хотел признавать, но которая сжигала его изнутри.