Глава 6

Дилара Блейк.

Вязкая, удушающая боль снова накрыла меня, словно тяжёлое, пропитанное ядом покрывало, сотканное из обрывков разрушенных надежд и разбитых иллюзий. Это было не просто сожаление, не просто грусть, а нечто гораздо более глубокое, более жгучее — обжигающее чувство предательства, которое когда-то пронзило меня насквозь, оставив после себя лишь выжженную пустошь. Предательство от близкого человека, от того, кто держал в своих руках моё сердце, бережно и нежно, а потом безжалостно разбил его на сотни мелких, острых осколков, каждый из которых до сих пор впивается в душу при каждом воспоминании, при каждом вдохе, словно тысячи невидимых игл. Это произошло в прошлом году, когда я узнала, что Тор, человек, которому я доверилась больше всего на свете, на которого смотрела с таким восхищением, таким слепым обожанием и верой, хладнокровно поспорил на меня. На меня, на мои чувства, на нашу едва начавшуюся историю, превратив всё в дешёвую ставку, в игру на унижение. Мой мир, такой хрупкий и только начавший расцветать, рухнул в одночасье. Я чувствовала, как земля уходит из-под ног, как воздух вырывается из лёгких, оставляя лишь пустоту, ледяное оцепенение и гнетущую темноту. Моё сердце, наивное и открытое, разлетелось вдребезги, и каждый удар теперь отзывался фантомной болью, напоминающей о той ужасной, отвратительной истине, которую я пыталась похоронить в самых тёмных закоулках своей души. Я пыталась забыть, зарыть это глубоко внутри, под слоями безразличия и цинизма, но рана оказалась слишком глубокой, слишком ядовитой, и никакое забвение не могло её исцелить.

И вот сейчас, спустя месяцы внутренней борьбы, изнурительных попыток восстановиться и склеить себя по кусочкам, передо мной стоял именно он — Тор. Человек, чья одна лишь тень была способна воскресить самые тёмные уголки моей памяти, вытащить наружу все мои самые глубокие страхи и незажившие раны.

Он затащил меня в этот пустой кабинет — место, безмолвное и лишённое свидетелей, где не было спасения, где никто не смог бы меня защитить, где я осталась один на один со своим прошлым, которое не отпускало. Высокие окна пропускали тусклый, серый свет, который не освещал, а лишь подчеркивал мрачность помещения, словно предвещая ещё одну сцену унижения, ещё одну пытку воспоминаниями. Воздух здесь казался тяжёлым и спертым, пропитанным запахом пыли и старых, забытых книг, и мне казалось, что он душит меня, не давая дышать полной грудью.

Напротив меня, через полированный стол, он стоял, его фигура казалась массивной и угрожающей, несмотря на знакомые черты, которые когда-то казались такими родными. Каждый предмет на этом столе — старые книги, канцелярские принадлежности, даже засохшая ручка — казался чужим и холодным, словно мир вокруг замер, ожидая моего ответа, моего взрыва. Внутри меня вспыхнул пожар, который я так долго, так отчаянно пыталась подавить, погасить, превратить в пепел. Но сейчас он разгорелся с новой силой, поглощая всё на своём пути.

— Что ты себе позволяешь?! — взвыла я, голос мой сорвался на пронзительный, полный боли и ярости крик, который, казалось, сотрясал не только стены этого кабинета, но и само пространство вокруг меня. — Ты не имеешь права трогать меня! Ты не имеешь права даже находиться в одном помещении со мной! Ты потерял это право, Тор! Навсегда! Ты его уничтожил, когда превратил мои чувства, мою уязвимость, мою наивность в предмет дешёвого пари, в грязную игру для своей мужской гордости!

Тор с силой сжал челюсть, его лицевые мышцы напряглись, а глаза прикрыл, словно пытаясь отгородиться от моих слов, от той боли, которую они несли, от всей правды, что выплескивалась из меня. Его губы дрогнули, и он произнёс, его голос был тихим, почти неуверенным, с горькими, едва уловимыми нотками сожаления, которые, казалось, пытались прорваться сквозь стену его собственной гордости, через его привычную надменность.

— Мне... мне правда жаль, Дилара. Мне жаль, что всё так вышло. Я был молод, глуп... не понимал, что делаю.

Но я даже не пыталась поверить. Эти слова были лишь жалкой, пустой тенью того, что он однажды разрушил, пустое эхо, неспособное заполнить ту пропасть, которую он вырыл между нами. Его «жаль» было для меня пустым звуком, не несущим никакого веса, не способным искупить и сотой доли той боли.

— Жаль? — усмехнулась я, и в моей усмешке была такая горечь, такой яд, что, казалось, я сама ею захлебнусь. — Тебе жаль?! Стыдись! Ты предал меня самым подлым образом, уничтожил моё доверие до основания, растоптал моё сердце в пыль, и у тебя хватает наглости стоять здесь и говорить это?! Ты не понимаешь, Тор, какой ущерб ты нанёс! Ты оставил во мне шрамы, которые не заживут никогда! Убирайся! — Я сорвалась с места, моё тело дрожало от кипящего гнева, от неконтролируемой ярости, и указала ему на дверь, мой голос уже не просто дрожал, он надрывался от злости и нестерпимой боли. — Убирайся прочь из моей жизни, Тор! Ты для меня пустое место! Ты никогда не сможешь искупить то, что сделал! Никогда!

Тор медленно развернулся, его плечи поникли, словно он нёс на себе невидимый груз, слишком тяжёлый для него самого. Он вышел, хлопнув дверью с такой силой, что она задрожала в проёме, а в кабинете эхом отлетел глухой, тяжёлый удар, словно захлопнулась последняя дверь между нами. Я осталась одна. Моё тело сотрясалось от рыданий, которые вырывались из самой глубины души, неконтролируемые, неистовые. Слёзы, горячие и горькие, как расплавленный свинец, ручьями катились по моим щекам, оставляя за собой мокрые дорожки, пока я медленно опускалась на пол, теряя последние силы, не в силах больше стоять. Я сидела там, свернувшись в клубок, обхватив колени руками, и мир вокруг меня утонул в этой всепоглощающей боли, которую я так тщетно пыталась скрыть от всех, но которая теперь вырвалась наружу, заполнив каждый уголок моего существа. Каждое воспоминание, связанное с Тором, проносилось перед глазами, усиливая мучения. Я не знала, как долго я просидела так, в этой агонии, но мне казалось, что прошли часы, целая вечность.

Элиана Хейс.

Время тянулось невыносимо долго, каждый его миг казался бесконечностью. Мы с Дэми, с каждой минутой всё больше беспокоясь за Дилару, методично прочёсывали университетские коридоры. Студенты расходились, и шумная столовая постепенно опустела, унося с собой последние отголоски дневной суеты. Каждый пустой кабинет, каждый тихий уголок, казался последней каплей в чаше нашей тревоги, а гнетущая тишина лишь усиливала беспокойство. Мы заглядывали в каждый класс, за каждую дверь, настойчиво стуча, но в каждом из них находили лишь звенящую пустоту. Сердце сжималось от предчувствия чего-то недоброго, какого-то невидимого несчастья. Наконец, когда мы уже почти потеряли надежду, когда отчаяние начало подкрадываться к нам, Дэми распахнул дверь очередного кабинета, и там, на холодном полу, свернувшись в маленький, дрожащий комок, сидела Дилара. Её взгляд был устремлён в никуда, в пустую стену, а в позе читалось такое отчаяние, такая безмерная боль, что у меня внутри всё похолодело. Вокруг неё, словно невидимый щит, витала аура глубокой, всепоглощающей боли, которая была почти осязаема.

Мы подскочили к ней одновременно, словно по негласному сигналу, наши сердца стучали в унисон, заглушая все остальные звуки. Дэми осторожно, с нежностью, какой я в нём прежде не видела, помог ей подняться на ноги, поддерживая её за локти, его прикосновения были мягкими и утешительными. Я тут же обхватила её руку, крепко сжимая в знак поддержки, но она оставалась бессловесной, её губы были плотно сжаты в тонкую линию, а глаза пусты, лишены всякого выражения, словно она была лишь оболочкой. Мы осыпали её вопросами, пытаясь достучаться сквозь пелену боли: "Что случилось? Где Тор? Что он тебе сказал? Тебе больно?". Но она лишь качала головой, словно каждая попытка заговорить была для неё слишком большой нагрузкой, словно слова застряли у неё в горле, отказываясь выходить наружу, или же она просто не хотела, чтобы мы видели её такой.

— Пожалуйста, — тихо прошептала она, её голос был едва слышен, надтреснут, а взгляд по-прежнему был устремлён вниз, избегая наших глаз, — отвезите меня домой... Я слишком устала сегодня. Просто... слишком устала. Лучше поговорим завтра.

Мы переглянулись с Дэми. Было понятно, что сейчас она не хотела ничего объяснять, её боль была слишком свежа, слишком остра. Она предложила встретиться завтра в кафешке, что было весьма кстати, ведь завтра у нас не было пар. Это давало ей время прийти в себя, собраться с мыслями, а нам — не давить на неё сейчас.

— Хорошо, Ди, — мягко сказал Дэми, его голос был полон сочувствия, а глаза выражали искреннюю заботу. — Мы отвезём тебя домой. И меняем план: я отвезу вас обеих. Не хочу оставлять тебя одну. – сказал он,глядя на меня.

В машине царила натянутая тишина, давящая и тяжёлая, прерываемая лишь мягким шумом мотора и шорохом шин по асфальту, словно мир вокруг нас замер. Я не выпускала руку Дилары из своей, крепко сжимая её, пытаясь передать ей хоть толику своей поддержки, своего тепла, своей немой солидарности. Она сидела, отвернувшись к окну, её силуэт казался хрупким и уязвимым на фоне проносящихся мимо пейзажей, погружённая в свои мысли. В какой-то момент, словно почувствовав моё молчаливое участие, она медленно повернула голову, подняла на меня свой взгляд, полный вселенской грусти, и слабо, почти незаметно, улыбнулась. Это была не улыбка радости, а скорее горький, усталый знак признательности, подтверждение того, что она чувствует мою поддержку. Дэми, заметив наш обмен взглядами в зеркале заднего вида, добродушно улыбнулся и вдруг, словно стараясь разрядить гнетущее напряжение, рассказал какую-то нелепую историю о том, как он однажды попытался заказать пиццу на всех студентов своего общежития и случайно перепутал номер телефона, заказав 50 пицц в местную библиотеку, куда доставлять еду было строго запрещено. Его голос был таким живым и полным комизма, интонации забавными, что мы обе, несмотря на всю усталость и боль, не смогли сдержать смеха. Сначала это был тихое хихиканье, потом оно переросло в полноценный, искренний смех, заливающий салон машины. Этот короткий, искренний смех стал для нас глотком свежего воздуха, маленькой передышкой в этом бушующем дне, позволив на мгновение забыть о боли.

Когда мы приехали к дому Дилары, её лицо всё ещё было бледным, но в глазах появилось чуть больше жизни, словно свет надежды едва начал пробиваться сквозь тучи. Мы попрощались, обнялись крепко, словно передавая друг другу невысказанные слова поддержки, и Дэми поехал со мной, оставив её на пороге дома, погружённого в наступающие сумерки.

Мой собственный дом встретил меня знакомой, почти осязаемой тишиной. Уже на пороге, едва успев снять обувь, я ощутила пронзительную боль в коленях. Ссадины от падения в столовой жгло, напоминая о Джейке и всём произошедшем сегодня. Я уже в голове прокручивала целые сценарии, как буду отмазываться перед мамой, чтобы не волновать её попусту, придумывая самые нелепые истории. Но зайдя в кухню, на холодильнике увидела знакомый, аккуратный почерк мамы. Это была записка, прикреплённая магнитом в форме цветка:

"Моя дорогая Элиана, мы с Ричардом решили спонтанно уехать в загородный дом сегодня. Знаю, что это неожиданно, и прости, что не взяли тебя, всё получилось слишком быстро, буквально за час собрались! Вернёмся завтра вечером. Отдыхай, береги себя, кушай что хочешь и не скучай слишком сильно! Целуем! Твоя любящая мама."

На моём лице расцвела искренняя, тёплая улыбка, озаряя кухню. Мама заслуживает счастья, заслуживает спонтанности и радости. Она так много прошла, так долго жила ради меня, жертвовала собой, что видеть её счастливой было для меня истинным наслаждением, самым дорогим подарком. Я была искренне рада, что она проживает эту жизнь полноценно, наслаждаясь каждым моментом, каждой минутой. Чувствовала себя свободной, словно сбросила невидимые цепи, которые удерживали меня от собственной свободы.

Я собралась выйти из кухни, чтобы подняться в свою комнату и наконец-то отдохнуть, но как только обернулась, буквально врезалась в чьё-то крепкое, горячее тело. От неожиданности я чуть не упала, моё сердце подпрыгнуло к горлу. Это был Джейк. Его голый торс, на котором рельефно выделялись мускулы пресса, словно высеченные из мрамора, был так близко, что я почувствовала тепло его кожи, исходящее от него, как от горячего камня. Я вскрикнула от неожиданности, а он, словно наслаждаясь моей реакцией, моими попытками сохранить равновесие, усмехнулся.

— Ну-ну, — протянул он, его голос был низким, бархатистым и дразнящим, с нотками превосходства, — было бы несправедливо, если бы ты ушла, не получив дозу моего очарования. Кажется, судьба сама тебя ко мне бросает, даёт второй шанс.

Я сжала губы, внутри меня всё ещё кипел остаток обиды и злости от происшествия в столовой, от его оскорбительных слов. Его самодовольное лицо лишь подливало масла в огонь, заставляя меня чувствовать, как нарастает прилив крови к щекам.

— Отпусти меня, — прошипела я, стараясь вырваться из его невидимой ловушки, мои глаза метали молнии.

Он отпустил меня так резко, словно я была раскалённым металлом, что я снова потеряла равновесие, покачнувшись назад, но он тут же, мгновенно, поймал меня, не давая упасть окончательно. Его руки обхватили мою талию, притягивая меня к себе, и я почувствовала его горячее дыхание на своей щеке, отчего по телу пробежала волна мурашек. Он придерживал меня, его дерзкая улыбка стала ещё шире, и глаза сверкнули озорным огоньком, полным нескрываемого веселья.

— Давлю на слабые места, Элиана, — его голос был полон самодовольства, а в глазах плясали бесенята. — Ты уже готова рухнуть от моей красоты? Неужели я настолько неотразим, что ты теряешь равновесие при каждом взгляде? Или это просто головокружение от моего присутствия?

Я еле сдерживалась, чтобы не ударить его, чтобы не стереть эту самодовольную ухмылку с его лица. Мой голос был полон яда, когда я ответила, стараясь сохранить хоть каплю достоинства.

— Твоя красота? — фыркнула я, изо всех сил стараясь игнорировать его близость и этот проклятый пресс, который так и притягивал взгляд, несмотря на всю мою неприязнь. — Если бы я и падала, то только от твоего невыносимого самомнения, от твоей невыносимой глупости.

Я старалась не смотреть на его мускулистый голый торс, который был так близко, на этот идеальный пресс, словно высеченный из камня, на эти твёрдые мышцы. Это было между прочим невероятно сложно, учитывая, что он так и манил к себе взгляд, несмотря на всю мою неприязнь и попытки отвернуться.

Он наконец-то отпустил меня и отошёл в сторону, и я почувствовала внезапное облегчение, словно спало невидимое давление. Я собиралась обойти его и выйти из кухни, чтобы скорее скрыться, но он снова не дал мне этого сделать. Он потянул меня за запястье, его пальцы были крепкими, и в его взгляде вдруг появилось что-то, что заставило меня замереть — нечто, похожее на серьёзность, даже заботу, что было совсем не в его духе.

— Стой, — сказал он тихо, и его взгляд опустился на мои колени, которые я так старательно пыталась скрыть под длинными штанами. — Тебе нужно обработать раны.

— Я сама это сделаю! — быстро ответила я, пытаясь выдернуть руку, но его хватка была крепкой и непреклонной. — Зачем мне это? Я справлюсь сама. Почему ты вообще лезешь в мои дела?

— Сядь на стул, — приказал он, и в его голосе не было и тени привычной дерзости, лишь стальная нотка, не терпящая возражений, которая заставила меня вздрогнуть.

Я замерла, нахмурившись, и выгнула бровь. — Зачем мне садиться? Я прекрасно стою! И вообще, почему ты вдруг стал мной командовать? Я же сказала, что справлюсь! Не надо! Что ты вообще делаешь?! — воскликнула я, пытаясь выдернуть руку из его захвата, но его хватка была железной, невозможно было освободиться.

Он лишь усмехнулся, проигнорировав мои слова, словно я ничего и не говорила. В следующее мгновение, прежде чем я успела что-либо сообразить или оказать сопротивление, его сильные руки скользнули под мои колени и спину, обхватывая меня крепко. Мир вокруг меня на мгновение перевернулся. Я ахнула от неожиданности, когда он легко, словно я была невесомой пушинкой, поднял меня на руки. Моё сердце забилось как сумасшедшее, громко стуча в груди, от внезапности и такой поразительной, интимной близости. Его лицо было так близко к моему, что я могла почувствовать его горячее дыхание на своих губах, ощутить мускульный рельеф его обнажённого торса, прижатого к моей одежде, от него исходил терпкий, мужской запах, который заполнил всё пространство вокруг меня.

— Да что ты делаешь?! — закричала я, пытаясь вырваться из его рук, но он держал меня крепко, словно в тисках. — Опусти меня немедленно! Ты совсем с ума сошёл?!

Он не обратил внимания на мой крик и сопротивление. Сделав пару шагов, он аккуратно, но решительно опустил меня на высокий кухонный стул, стоящий у острова, словно я была неживой куклой, не способной сопротивляться.

— Не смей уходить с этого стула, Элиана, — предупредил он, а в его глазах вспыхнул озорной, хищный блеск, и на губах появилась такая дерзкая, самодовольная улыбка, что я внутренне вздрогнула, предчувствуя что-то неладное. — Иначе я сделаю так, что весь университет будет говорить о том, как я в порыве страсти носил тебя на руках по всему кампусу. Обещаю, этот скандал затмит даже новость о конце света, и тебе придётся каждый день объяснять, почему ты без ума от своего сводного брата и как тебе посчастливилось стать главной героиней самой обсуждаемой драмы года, а я буду играть роль твоего таинственного спасителя.

Я онемела, потеряв дар речи. Его слова, его тон, его взгляд — всё это было слишком неожиданно, слишком смело. Он, не дожидаясь ответа, исчез из кухни буквально на минуту, оставив меня в полной прострации, голова кружилась от его слов. А когда вернулся, в руках у него был небольшой аптечный набор, который, казалось, был совсем не к месту в его огромных, сильных руках. Он опустился на одно колено прямо передо мной, его широкие плечи оказались на уровне моих коленей, а я могла видеть каждый мускул, напрягающийся под кожей на его руках и животе. Он взял моё ободранное колено в свою сильную, но на удивление нежную руку, его пальцы были крупными, но двигались с невероятной осторожностью, словно боясь причинить мне ещё большую боль. В его взгляде читалось сосредоточенное, даже какое-то бережное внимание, словно он выполнял важнейшую операцию, от которой зависела чья-то жизнь. Он аккуратно протёр ранку антисептиком, его пальцы были удивительно точными и ловкими, а затем, с той же неожиданной нежностью, достал пластырь. Я смотрела, как его большие, натруженные пальцы, которые, казалось, были созданы для чего угодно, только не для такой деликатной работы, осторожно разглаживают края пластыря, закрепляя его на моей коже, бережно прижимая. Он даже слегка подул на ранку, чтобы уменьшить жжение и дискомфорт. Это было настолько сюрреалистично, настолько не вязалось с его обычным высокомерным и насмешливым поведением, что я просто остолбенела, не в силах пошевелиться или произнести хоть слово. Моё сердце стучало как бешеное, заглушая все остальные звуки, а внутри меня что-то необъяснимо сжалось.

Я смотрела на него в шоке. Это было так... мило. От него, Джейка, человека, который минуту назад угрожал мне скандалом, а секунду назад унижал меня, этот жест был подобен холодному душу, который пробуждает от сна. Его заботливый жест был настолько неожиданным, настолько выбивающимся из его образа, что я не знала, как на это реагировать, какие эмоции он должен был вызвать.

— Что ты делаешь? — спросила я тихо, мой голос звучал чужим даже для меня, дрожа от непонятных эмоций, которые вихрем проносились внутри.

— Я просто готовлю почву для твоего будущего падения, — ответил он коротко, не поднимая глаз, его губы слегка дрогнули в едва заметной, почти нежной улыбке, которая, казалось, была предназначена только для меня, скрытая от всего мира. Затем он поднялся, быстро кинул аптечку на стол, словно пытаясь скрыть свою секундную слабость или нежность, и, не глядя на меня, развернулся и быстро, почти бесшумно, вышел из кухни, оставив меня сидеть в полном оцепенении, с головой, полной противоречивых мыслей и чувств.

Я ещё полчаса сидела на этом стуле, уставившись на пластырь на своём колене, который теперь казался самым ценным предметом в мире, символом чего-то непонятного и нового. Внутри всё перевернулось, словно кто-то перевернул мой мир с ног на голову, и теперь я стояла на голове, не понимая, где верх, а где низ, где правда, а где ложь. Я чувствовала себя влюблённой дурой. Боже! Это всего лишь пластырь, просто чёртов пластырь, который наклеил мне человек, которого я ненавижу! Но почему тогда моё сердце так бешено колотилось? Почему мне хотелось сохранить этот момент, этот пластырь, как какую-то реликвию, как напоминание о чём-то важном? Я не понимала своей реакции, и это бесило! Мой мозг отказывался принять, что его заботливый жест мог вызвать такой отклик, такую волну тепла и смятения, которая разливалась по венам. Но всё-таки с глупой улыбкой, которая никак не сходила с моего лица, словно приклеенная, я поплелась в спальню, переоделась в свою любимую мягкую пижаму и, едва добравшись до кровати, рухнула на неё. Ещё немного посидела в соцсетях на своём старом смартфоне, бездумно листая ленту, перечитывая старые сообщения, пытаясь отвлечься от мыслей о Джейке, пока, наконец, усталость и навалившиеся эмоции не взяли своё, и я погрузилась в сон, который, как я надеялась, принесёт ответы на все мои вопросы, или хотя бы поможет забыть о них до утра. Но даже во сне я, кажется, продолжала чувствовать тепло его рук и видеть этот дурацкий пластырь, который так странно меня тронул.