Пролог

Мир Элианы Хейс был соткан из шелеста страниц, запаха старой бумаги и тихой, почти незаметной тоски, что вечной тенью следовала за ней. Ее жизнь в маленькой квартирке, которую они делили с матерью, была предсказуемой, скромной, но наполненной тем нежным достоинством, что выковывается лишь в лишениях. Каждый вечер, возвращаясь из городской библиотеки, где она была душой и сердцем маленького читального зала, Элиана перешагивала порог своего уютного, хоть и тесного убежища, оставляя за спиной пыль улиц и шум большого города. Ее комната была ее крепостью – стены увешаны пожелтевшими плакатами литературных фестивалей, на полках теснились ряды книг, купленных на блошиных рынках или подаренных постоянными посетителями. Здесь она могла быть собой, сбросить невидимый панцирь, что приходилось носить в мире.

Она любила простые, но красивые вещи. Ее гардероб был скромен, но каждый наряд подбирался с нежностью. Летом она часто носила легкие хлопковые платья или короткие джинсовые шорты и невесомые топы, которые лишь подчеркивали хрупкость ее фигуры. Они были ее способом дышать, чувствовать легкость, несмотря на тяжесть прошлого. За этой видимой уязвимостью скрывался стальной стержень, выкованный в огне потерь. Ее отец...Аарон. От него остались лишь туманные, как дымка, воспоминания о хриплом кашле, запахе несвежего алкоголя и сладковато-горьком аромате чего-то еще, что витало в воздухе после его ночных «друзей». А потом та страшная ночь, когда он, утонув в забытье, навсегда исчез из ее жизни. Ей было всего десять, но она помнила, как мать плакала, а полицейские входили и выходили из их дома, их голоса были глухими и далекими.Передозировка. Это слово стало невидимым клеймом, заставляющим ее жить с осторожностью, избегая любых крайностей, любой неосмотрительности.

Именно поэтому новость, которую мать Элианы, Анна, выложила за ужином, застала ее врасплох, словно удар молнии в ясный день. Мать нервно теребила салфетку, ее обычно спокойные глаза блестели от волнения, которое Элиана раньше видела лишь в кино.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, Элиана, — начала Анна, ее голос дрожал. — Я... я выхожу замуж. За человека, который, я уверена, сделает нас счастливыми.

Слова повисли в воздухе, густые, как мед, и не менее липкие. Элиана почувствовала, как по ее спине пробежал холодок. Замуж? После стольких лет одиночества? И кто этот человек? Имя мужчины, сказанное почти шепотом, казалось, принадлежало другому миру, нереальному, недосягаемому: — Ричард Синклер.

Синклеры. Это имя гремело. Оно мелькало на обложках глянцевых журналов, в экономических сводках, в светской хронике, в кричащих заголовках таблоидов. Элиана почувствовала, как по ее коже пробежали мурашки. Она не интересовалась миром больших денег и грязных тайн, но даже до нее доходили слухи о могуществе и скандалах этой семьи. О их огромном состоянии, о их влиянии, о их неприступных замках-особняках. Внутри что-то сжалось. Ее тихий, скромный мир, выстроенный кирпичик за кирпичиком после трагедии, был под угрозой.

Едва мать уснула, погруженная в свои, очевидно, счастливые мечты, Элиана включила старый ноутбук. Экран мерцал, освещая ее встревоженное лицо. Пальцы нервно застучали по клавиатуре. «Синклеры. Династия. Ричард Синклер. Состояние». И, конечно, «Джейк Синклер – наследник, бунтарь, плейбой».

Интернет выдал сотни фотографий. Джейк Синклер. Он был на каждой второй странице светской хроники. Высокий, мускулистый, с хищным взглядом темных глаз, что, казалось, прожигали экран. Его волосы, черные, как смоль, всегда были слегка растрепаны, придавая ему вид вечного бунтаря, который только что слез с какого-то дорогого спорткара или сбежал с дикой вечеринки. Он был воплощением всего, что Элиана презирала: высокомерие, надменность, демонстративное презрение к нормам и людям. Она видела его на фотографиях: на роскошных яхтах в окружении полуголых моделей, в дорогих костюмах на благотворительных вечерах, где его взгляд был откровенно скучающим, и, конечно, за рулем невероятно дорогих машин, его лицо сосредоточено, а челюсть сжата, словно он постоянно готов к конфликту.

Заголовки кричали: "Джейк Синклер замечен с новой пассией", "Наследник Синклеров снова в центре скандала", "Кто эта девушка, с которой Джейк Синклер провел ночь?". Она прокручивала страницы, ощущая, как внутри разгорается пламя. Его репутация бабника и бездельника, его несметное богатство, его кажущаяся беспечность, с которой он прожигал жизнь – все это вызывало в ней глубокое, искреннее отвращение. Он был воплощением той бесконтрольной силы, той саморазрушительной энергии, которая когда-то забрала ее отца. И теперь эта сила должна была ворваться в ее жизнь.

— И мне придется жить с ним? В его доме? – прошептала она в пустоту своей комнаты, чувствуя, как ненависть скручивается в плотный узел внизу живота.

Он казался антиподом всему, что она ценила: покою, скромности, достоинству, безопасности. Он был хаосом, воплощенным в человеческом обличье, и она предвкушала каждое столкновение, желая показать ему, что не все женщины падут к его ногам, что не всех можно купить или сломать. Она ненавидела его уже сейчас, до встречи, ненавидела за то, что он собой представлял, за то, что он был частью мира, который ее пугал до глубины души, и за то, что он вторгнется в ее уже и так хрупкую жизнь, разрушив ее устоявшийся порядок. Она видела себя в роли жертвы, но в то же время чувствовала в себе силы сопротивляться. Она не будет молчать.

——————————————————

Он гнал по ночным улицам на скорости, которая стирала грани между реальностью и безумием, превращая яркие огни города в смазанные полосы света. Ревущий двигатель его кастомного мотоцикла заглушал любой другой звук, любой другой голос, любые воспоминания, что пытались прорваться сквозь броню, которую он воздвиг вокруг себя. Никто в его "нормальной" жизни не знал об этих заездах. Для отца, для медиа, для всех, кто следил за каждым его шагом, Джейк Синклер был всего лишь наследником, плейбоем, иногда появляющимся в скандальных хрониках, но никогда не замешанным в чем-то по-настоящему нелегальном. А здесь, в темноте улиц, где собирались лишь посвященные, он был "Призраком" – неуловимым,безжалостным, единственным, кто мог по-настоящему дышать. Каждый раз, когда он чувствовал, как адреналин впрыскивается в кровь, когда ветер свистел в ушах, а асфальт сливался в сплошную черную ленту под колесами, он чувствовал себя живым. Это было единственное, что позволяло ему дышать, не задыхаясь от боли и отчаяния. Остальное было лишь фоном, декорациями для его бесконечной, мучительной агонии.

Мать. Эмили. Десять лет прошло, но боль была так же остра, как в тот день, когда он, еще мальчишка, увидел ее безжизненное, слишком спокойное лицо. Ему было восемь, когда она ушла. Не из-за болезни, не из-за несчастного случая, не из-за старости. Она просто... исчезла. В один день. По словам отца, умерла. Но он, маленький Джейк, чувствовал ложь, чувствовал пустоту, которая зияла на ее месте. Он помнил, как она плакала по ночам, как ее глаза были полны безысходности, когда отец был занят лишь своей империей, своими сделками. Он помнил, как она угасала, пока Ричард Синклер строил свою славу. Джейк остался с этой пустотой, с грызущим чувством вины и предательства, которое он не мог понять, но которое прочно осело в его душе. Отец быстро нашел себе утешение в безграничной работе, а потом и в других женщинах. Но ни одна не задерживалась надолго, ни одна не смогла заполнить пустоту, ни одна не была похожа на его мать, которая была для него всем. И вот теперь. Эта. Анна Хейс. И ее дочь.

— Счастье, — отец произнес это слово с таким воодушевлением, словно оно было чем-то осязаемым, чем-то, что можно купить, словно новая машина или новая сделка, которую он только что заключил.

Джейк лишь усмехнулся, глядя на бутылку выдержанного виски в руке, которое он опустошал в своем личном, звукоизолированном гараже, подальше от посторонних глаз и отцовского "счастья". Счастье – это мираж. Он видел, как мать умирала внутри задолго до того, как ее тело исчезло из этого дома, из его жизни. И он не мог простить отцу ни ее исчезновения, ни его равнодушия, ни этой новой "попытки найти счастье" за счет новой женщины, которую он приведет в их дом, в дом, где она страдала и где ее призрак все еще бродил по пустым комнатам.

— И у нее есть дочь, Джейк. Элиана. Она очень милая, ты поладишь с ней, — слова отца эхом отдавались в его голове, вызывая тошноту.

"Милая". Он ненавидел это слово. Он ненавидел всех этих "милых" женщин, которые появлялись в жизни его отца, пытаясь заполнить пустоту, которая, по его мнению, принадлежала только ему и памяти его матери. И эта Элиана Хейс... он уже знал, что она будет ему отвратительна. Он видел ее на фото, мелькавших в статьях о материнском браке. Хрупкая. Светленькая. Слишком правильная. Слишком... невинная. Как будто ей было что-то нужно от его семьи, как будто она собиралась притвориться частью их мира, мира, который он презирал, но одновременно и защищал от чужаков.

Он видел, как эти девчонки смотрели на него. С вожделением, с любопытством, с жадностью. Они хотели его деньги, его имя, его тело, его влияние. И он давал им все это, не отдавая ничего взамен, лишь используя их, как использовал все в своей жизни – с легким презрением, с осознанием их корысти. Но эта... Элиана. Она выглядела по-другому. Более закрытой. Но он знал – это лишь маска. Все они одинаковые. Под слоем невинности всегда скрывалась алчность или желание власти. И он был уверен, что она не исключение.

За эти дни, пока они готовились к переезду, он не видел ее, но он уже знал, что его ненависть к ней будет подлинной, настоящей, обжигающей. Она была для него символом вторжения, символом замены, символом попытки заглушить боль, которую он так бережно хранил. Он не позволит ей или ее матери осквернить память о его матери, которая была единственной, кто когда-либо любил его по-настоящему. Он не позволит им сделать этот дом "своим", посягнуть на его пространство, нарушить его уединение. Он не позволит им сломать его стены, которые он так тщательно выстраивал годами.

С визгом шин он затормозил у своего гаража, где стояли его гоночные машины – его истинные друзья, его безмолвные пособники в борьбе с пустотой. Слез с мотоцикла, его тело горело от остатков адреналина, но в душе была холодная решимость. Впереди его ждала война. Война за территорию. Война за память. Война с этой хрупкой Элианой Хейс, которая осмелилась войти в его мир.

Он усмехнулся, и эта усмешка не коснулась его глаз, лишь искривила губы, придавая лицу хищный вид.

— Шрамы асфальта... и сердца, – прошептал он в темноту, вдыхая запах бензина и машинного масла.

Он не знал тогда, что его собственное сердце, покрытое тысячами рубцов, скоро будет кровоточить от нового, запретного желания, которое покажется ему проклятием. И что хрупкая Элиана Хейс окажется гораздо более крепкой, чем он мог себе представить, и что ее собственные шрамы будут отзываться на его, создавая мелодию, которую он никогда не слышал, и которая сведет его с ума. И их взаимная, испепеляющая ненависть станет лишь прелюдией к чему-то гораздо более опасному, необратимому и всепоглощающему.

———————

Как вам пролог?Прошу делиться вас со своими впечатлениями в комментариях 🥹🫶🏻

Мой тгк – filebook_jaМой тт – adderlijannet