Глава 16.

Ночь на 6 мая 2012 года. Смотровая площадка над пропастью с видом на замок Нойшванштайн, Бавария, Германия По наитию Северус аппарировал к смотровой площадке на границе аппарационного барьера владений Учителя. Когда-то, будучи замученным виной мальчишкой, он сбегал из ученического шале и в поисках уединения каждый раз отправлялся сюда. В любое время года здесь было безлюдно, потому что маги во владения Кригера предпочитали не соваться, а магглы ветхую конструкцию обходили десятой дорогой. Все-таки Учитель качественно накладывал иллюзорные чары. Сегодня знание о расположении этой площадки привело его к кутающемуся в мантию Гарри. Растворившись в собственных мыслях, тот смотрел, как восходит солнце. Высвеченный робкими утренними лучами силуэт не имел ничего общего с силуэтом мальчишки, много лет назад потерянным во мраке вьюги. Гарри значительно вытянулся, лишь на полголовы не догнав его в росте, раздался в плечах и ни на йоту не напоминал тоненького недокормыша, которого Северус знал в той жизни. Жизни «до». Этот разговор рано или поздно должен был состояться. Разговор Северуса и Гарри, а не каких-то профессора и Эвальда, Снейпа и Поттера. Только Северус и Гарри. Пожалуй, именно это место, забытое посторонними, скрытое от чужих глаз, как нельзя лучше подходило для разговора по душам, выплескивания боли одного и раскаяния другого. — Вы что-то хотели? — спросил Гарри, оставаясь сидеть на краю площадки, свесив ноги. — Да, мистер Поттер, — присаживаясь рядом, ответил Северус. — И? Я не хочу тратить время на молчание, проф. — Мне хотелось бы с вами поговорить.— Хотелось — говорите. Можно подумать, я вам мешаю. Снейп чувствовал напряжение, не зная, как начать, наверное, самый тяжелый разговор в своей жизни; нервы были натянуты, как новая струна на старой гитаре — туго-туго. Как же странно и страшно, как больно, глядя в глаза, в которых его собственный лед погасил пламя, сказать об ошибках, признаться в любви как в смертельной болезни, сжигающей изнутри, не дающей нормально жить. Смотреть на профиль, обрисованный рассветными лучами, и замечать, что черты любимого лица стали резче, острее. В них больше не было мягкости и наивной беззащитности. Какая мягкость — его до семнадцати лет учили биться не на жизнь, а на смерть. Какая беззащитность — он научился быть жестоким, выгрызая у жизни милость, а у судьбы — хоть что-то похожее на справедливость. Тяжелый вздох вытянул Снейпа из раздумий, которые стали напоминать вязкий сироп. — Так о чем вы хотели поговорить, профессор?— Об этом, — держа в руке приметный фиал с малфоевским вензелем, еще утром наполненный кровью Гарри, ответил Северус. — Скажите, мистер Поттер, почему? — Что почему, профессор?— Почему вы, черт возьми, молчали, не прибегая к своим связям, чтобы не применять тяжелую гормональную маггловскую дрянь? — А вам есть дело до тщеславного, глупого Поттерова отродья, сэр? — тяжело вдохнул и так же страшно выдохнул Гарри. — Вам интересно, как бездарный, заносчивый, ищущий славы на пустом месте мистер Поттер дошел до жизни такой? С приступами и преднизолоном? Или хотите просветиться на тему, что это такое? — Я знаю, что это.— Тогда к чему ваши вопросы? Захотелось пощекотать нервы и узнать, какова на вкус гарь Выручай-комнаты? А может, насколько холодна лавочка на платформе вокзала Сент-Панкрас? Гарри бил жестоко, больно. Прицельными ударами заставлял душу Снейпа корчиться в муках, не оставлял шанса на безболезненный разговор. — К чему ваши письма, профессор? К чему попытки разговорить Чарли? К чему это все? — все так же отрешенно глядя на недостроенный замок полусумасшедшего Людвига Баварского, задавал свои вопросы Гарри. — Люциус Малфой вспомнил ваш издевательский рассказ столетней давности об опрометчиво влюбленном поттеровском щенке и решил таким образом вернуть мага-резонатора в Британию? Так спешу вас огорчить: этим он скорее добьется обратного, я не вернусь на этот гнилой остров, наплюю на наследство Поттеров и Блэков. Поверьте, я и без него вполне безбедно проживу, даже если сию секунду уйду со своего весьма беспокойного поста. — Люциус здесь ни при чем, — сдувшись, как воздушный шарик, на грани слышимости ответил Снейп. — Это мое желание. — Какое? — развернулся лицом Гарри. — Добить? Посмеяться? Удостовериться, что поттерову отродью все еще больно? Какое, профессор? Он говорил тихо, спокойно, размеренно, словно давно свыкшийся с болью безнадежный больной. Лучше бы кричал, кипел, выплескивался, как взрывоопасное зелье в котле, отдавая Снейпу всю боль и горечь, что хранилась в душе тринадцать с лишним лет. — Это лишь мое желание, мистер Поттер, — сказал Северус тихо, подстраиваясь под голос Гарри. — Я должен был вас найти. — Что ж, поздравляю, профессор, я нашелся, вы больше ничего никому не должны. — Мне нужно поговорить с вами, Гарри.— Нужно ли это мне, не задумывались? После рождественской ночи без денег и зимней одежды, после четких и надменных слов, выверенных и продуманных до последней буквы, после пущенных по ветру надежд, растоптанной веры в людей, разорванного в клочья и отданного на корм собакам сердца. Не знаете? Он вскочил на ноги и теперь нервно расхаживал по площадке. — Зачем ленивому, заносчивому, бесталанному и глупому Поттеру ваши разговоры и письма, признания и попытки изменить то, что вы сами натворили? Вернуть того, кого с легкостью убили в ночь накануне Рождества? Вскрыть ржавым гвоздем рану, к уродливому рубцу которой я уже привык? Снейп потер руками лицо и встал с холодных досок площадки. Разговор, вернее злая отповедь, оказался куда страшнее самых диких его предположений. — Прости меня, — почти неслышно прошелестел Северус, поймав взгляд уже давно не изумрудных глаз. — За каким оно вам соплохвостом — мое прощение? Я не господь Бог, и сегодня не Прощеное воскресенье. — Гарри, дай мне сказать! — Северус подошел и, схватив его за плечи, заставил смотреть в глаза. — С одиннадцатого января девяносто девятого года я варил проклятые зелья, выискивал и разрабатывал ритуалы и чары поиска. До седых волос боясь, что не найду, не успею, уткнусь в безмолвный гранит или безымянную могилу, где похоронен человек, любовь к которому я осознал лишь добровольно отказавшись от него, доверчиво льнущего ко мне, угрюмому нетопырю. До скрученных в узел внутренностей я боялся, что некому будет признаться в самой страшной жизненной ошибке, некому будет сказать «я тебя люблю!» Снейп говорил торопливо, будто боясь, что его визави прибегнет к непосредственной левитации и исчезнет без следа. — И все я понимаю: что сам виноват, что сил простить может не остаться, что у тебя своя жизнь, в которой мне нет места. Я все это понимаю, но молю тебя если не о прощении, то хотя бы о возможности помочь. Дай мне шанс хотя бы избавить тебя от болезни. Гарри ошарашено молчал. Даже в самых странных своих мыслях он не допускал, что Снейп настолько обнажит душу, настолько откровенно будет рассказывать о собственных чувствах. Гарри слова сказать не мог, глядя в полные надежды и отчаяния глаза, такие непохожие на безжизненные омуты каменнолицего профессора Снейпа из прошлой жизни. И лишь когда руки Северуса отпустили его плечи, давая свободу движения, он произнес: — Профессор, я буду очень благодарен, если вы попробуете избавить меня от необходимости носить в кармане преднизолон. — Ты когда-нибудь меня простишь? — обреченно глядя на любимого, спросил Северус. — Когда-нибудь…Над баварскими Альпами поднималось в розовой дымке рассветное майское солнце, топя вечные льды в сердцах одних и даря лучики робкой надежды другим. В лучах чужого счастья. Конец его войны06 сентября 2013 года. Замок наследника известной чистокровной семьи. Где-то на берегу Влтавы, Чехия Прозрачная небесная лазурь куполом нависла над головой, аккурат между западом и востоком разместив солнечный диск, яркие лучи которого отчего-то почти не грели. Редкие желтые листочки уже виднелись в пока зеленом полотне листвы, напоминая о том, что зима не за горами. Молодой человек с легкой проседью на висках стоял на берегу Влтавы, у подножия старинного замка, где наглые павлины чувствовали себя полноправными хозяевами. Натянутые на глаза модные солнцезащитные очки не были данью маггловской моде, потому что ни маггловской, ни магической моде сегодняшний шафер не следовал. Он просто прятал необычайно счастливые глаза за темными стеклами очков, идеально сочетавшихся с костюмом. Не любил он мантии, не любил. Лицо его было спокойным и умиротворенным, будто он скинул тяжелую ношу, приняв единственно верное решение, а губы растянулись в хитрой мальчишеской улыбке. Пока он находился здесь один, до прибытия первых гостей оставалось еще полчаса, и было время подумать. Почти полтора года переписки лаконичными письмами все-таки вернули его сердцу жизнь, раскрыли перед ним душу нелюдимого и, оказывается, безнадежно влюбленного профессора. Оказывается, сердцу нужно было замерзнуть, оттаять, сгореть, обуглиться, чтобы под толстым слоем пепла обнаружить новую, нежную и тонкую ткань, опасливо привыкающую к собственной живости, к умению чувствовать. Гарри стоило тогда, на смотровой площадке в Альпах, выплеснуть все наболевшее, чтобы толстый слой пепла, лежащий на сердце, начал медленно развеиваться робким ветром перемен. Научиться доверять снова — невероятно сложно. Он сравнивал себя с беспризорником, которому на голову свалилось счастье попасть в любящую семью. Потому что дикое, животное недоверие и неверие медленно заменялось хрупкой нежностью и желанием… нет, не любить этого человека, пока просто быть с ним и знать, что он до конца дней будет корить себя за упущенные пятнадцать лет. Кто знает, к чему приведет это осторожное узнавание, это новое желание открыться. Спустя пятнадцать лет он мог признать, что первая попытка отношений с Северусом Снейпом была ничем иным, как игрой в одни ворота. Вспоминая дни и ночи той своей жизни, Гарри понимал, что ему — по уши влюбленному мальчишке — тогда никто ничего не обещал. Возможно, Снейп даже надеялся, что Гарри быстро остынет, сведет их отношения на нет. Но выяснилось, что Поттер не был влюблен, он любил, а это куда страшнее, чем мимолетный угар влюбленности, быстро сменяющийся безразличием. Сейчас ему не просто обещали, ради него многое делали. Одни эти зелья поиска с ритуалами и чарами чего стоят, кропотливая работа над индивидуальным лекарством, которое только с десятой модификации удалось сделать совершенным, идеально подходящим для Гарри. Ненавязчивые короткие письма, редкие встречи в маленьком кафе неподалеку от амстердамского бломенмаркта. Спокойная и размеренная жизнь, ничуть не похожая на безумие послепобедной травли героя, от которого он сбежал без оглядки. Поначалу Малфой лишь скептически фыркал, но со временем стал подтрунивать над двумя принюхивающимися друг к другу опасными хищниками. Драко так и говорил: «Хищники! Если что-то не то вынюхаете — прибьете друг друга, не морщась!» Редкие встречи и многочисленные зелья оставили в прошлом страшные приступы, которые грозили уложить его в гроб. И сейчас Гарри Поттер, прячущийся за маской Эвальда Кригера, был почти счастлив. Почти готов к возвращению в свое истинное обличье. Почти… Осталось два не отловленных головореза, ошивающихся где-то в Европе с пропагандой идей почившего пятнадцать лет назад Лорда. Этих двоих — Эйвери и Розье — необходимо было изловить и отправить в Нурменгардские нумера на вечное проживание. И можно будет открыть лица всех сотрудников ЕСМБ, кроме Крама, и так официального представителя ЕСМБ во всех средствах массовой информации. Уйти из системы европейской магической безопасности… Его война будет закончена в тот момент, когда беззаботные колдографии появятся в семейных альбомах его сотрудников, когда они перестанут бояться засветиться в СМИ, тем самым подвергая близких угрозе нападения последних бездумных последователей змееликого безумца. И еще одно дело, почти десять лет пылившееся в ящике письменного стола, он решит сегодня. Будущая пани Крам достойна того, чтобы не тащить камни прошлого в новую главу своей жизни. Простить ее и восстановить дружбу он вряд ли сможет. Да и сама она все понимает прекрасно. Нельзя простить за нож, ловко брошенный в спину. Зато можно отпустить, иногда видясь на больших сборищах, которые, как бы он ни отнекивался, посещать приходится. Глубоко вдохнув, будто перед погружением под воду, Эвальд Кригер направился к замку. Должен же кто-то встряхнуть мандражирующего жениха и поправить ему бутоньерку в петличке смокинга. Гарри Поттер еще не знал, что его война закончится гораздо раньше, чем он предполагает… * * *Как, в сущности, мало нужно ему, успешному во всех отношениях человеку, наследнику древнего и богатого чешско-болгарского рода, для счастья. Всего-то влюбиться и отпустить, смириться с тем, что любимый человек счастлив без него, с головой уйти в работу и в тридцать три года стать едва ли не самым молодым руководителем в системе европейской магической безопасности, заместителем неузнаваемого Кригера. Стоило почти забыть. Но снова встретившись в пражской толпе с теплыми карими глазами, вспомнить все: как горел и остывал, как сходил с ума из-за недостойного, недалекого, невоспитанного придурка, находящегося рядом с ней. Как злорадствовал по поводу ее развода и напивался до синих пикси перед глазами оттого, что найти ее не мог. Вспомнить и, ухватив за хрупкую ручку, все же договориться о свидании, наполненном смехом и слезами, завершившемся легкими, почти невесомыми поцелуями на Карловом мосту. Вспомнить и порадоваться тому, что не променял крохотный дом на берегу реки Чертовки на какой-нибудь коттедж в баварских Альпах или малый семейный замок неподалеку от Кобленца. Вспомнить, чтобы больше никогда не забывать, поймать и до скончания мира держать в большой ручище крохотную ладонь своей прекрасной Леди. Его девочки, обманувшейся и обманутой, недоверчивой и верной, безоглядно любимой с восемнадцати лет. Он не был безгрешен, не хранил целибат, трезво понимая, что брак с рыжим недоумком, не зря родившимся в семье предателей крови, может продлиться вечно. Ему, здоровому молодому мужчине, наследнику древнего рода, необходимо жить дальше, пытаться найти если не любимую жену, хотя бы ту, в присутствии которой не испытывал бы бешенства. Но Мордред побери, те, с кем он спал, оставались таковыми, ни разу не перейдя в статус постоянных пассий или невест. Жалкие заменители той, у кого удалось украсть лишь мимолетный поцелуй в суете Рождественского бала. Ни одна из тех, с кем он спал, не будила в нем такого желания — трепетно оберегать и любить, держать маленькую ладошку в своей руке — как она, гордая магглорожденная британка. В его семье не принято было жениться по договору между чистокровными родами, культивируя тем самым вынужденное почтение между супругами. Крамы вообще женились поздно и чаще всего по любви, да еще каждые пять поколений разбавляли кровь древнего рода кровью новообретенных магов. Виктор был как раз тем самым пятым поколением. И в восемнадцать лет, увидев Гермиону, решил, что это навсегда, что не надо будет, как отец, искать среди сотен женщин свою, родную, близкую. Его отсроченное счастье пришло к нему лишь восемнадцать лет спустя — ровно год назад, неподалеку от Собора Святого Вита, мимолетно оглянувшись в красках робкой пражской осени. После первого настоящего свидания он возвращался домой, улыбаясь, как дурачок. После первой ночи он соврал Эвальду и, прогуляв работу, отправился с ней в Либерец, знатно отбив себе спину в маггловском аквапарке. В тот день, когда она переехала в домик на берегу Чертовки, Виктор Крам окончательно понял, что свадьбу они сыграют осенью — в день, когда он поймал «Хермивонну» за руку. На берегу непокорной Влтавы, почти никогда не замерзающей на зиму, они произнесут, наверное, самые священные для каждого любящего мага слова — слова клятвы магического брака. И сегодня — тихо, только для нее и служителя местного Магического Совета, скрепляющего их брак, Виктор говорил слова, что придумал еще в прошлый Сочельник, когда счастливо улыбнулся, наткнувшись в посудном шкафчике на ее изящную чашечку. Если задуматься, все, что он делал, начиная с восемнадцати лет, было ради того, чтобы в этот день стоять перед заклинателем и произносить заветные слова. Уход из профессионального квиддича на пике спортивной карьеры, получение мастерства по ритуалистике и боевой магии, отказ от переезда в более близкий к месту работы малый семейный замок. Многочисленные ранения, ведение мастер-классов по дуэльной магии на пару с Эвальдом в Дурмстранге… Каждый прожитый день. Ради тихого «да» и счастливых глаз цвета молочного шоколада. Ради нечеловеческого счастья называть ее пани Крам. Друзья, родные, близкие смотрели на новобрачных, восхищаясь красотой необычной пары: большого кряжистого медведя Крама и тростинки-Гермионы. В их истории было что-то непостижимое, невероятно нежное и по-дурацки романтичное. Вряд ли такая сказка могла бы повториться у кого-то из присутствующих — у умиротворенного и посвежевшего в последнее время Кригера или непостижимо влюбленной Лизы, нежащейся в мягких объятиях своего Дракона. Яркое сентябрьское солнце почему-то не грело. Посему застолье, обещавшее быть долгим, и танцы решено было перенести в замок, который заполошные домовики и нанятые слуги уже подготовили для долгого празднества. Ведя свою теперь уже супругу к семейному гнездышку, Виктор был счастлив, словно влюбленный юнец. Ему было абсолютно наплевать, что в заплечном рюкзачке у Гермионы придурковатый муж, чуть было не превративший нежную, чуткую, сильную, талантливую, милую ведьму в тщеславное чудовище. Тяжелый развод, булыжник вины за травлю друга, лежащий у нее на сердце почти неподъемным грузом… Крам любил ее всю, вместе в этим увесистым рюкзачком за спиной. Ведь без него Мио — не Мио. Он, в прошлом профессиональный ловец, участник Турнира Трех Волшебников, а сейчас заместитель Эвальда Кригера в ЕСМБ, чистокровный волшебник, женившийся по любви, знал, что все будет хо-ро-шо. Конечно, «Хермивонна» с ее перфекционизмом и педантичностью не устанет попиливать его за слабости вроде пренебрежения ужином в угоду сладкому пирогу или бессонных ночей в изучении очередного любопытного ритуала. Но какая, к Мордреду, разница, если они друг друга любят, иначе брачное заклинание не сияло бы так ярко. Неспешно подходя к замку, растворяясь в теплоте и нежности ее взгляда, купаясь в собственном счастье, Виктор споткнулся о небольшой камешек на дорожке и почувствовал колебание защитного купола над замковой территорией, не ускользнувшее от внимания его шафера, под ручку с Габи Делакур шедшего вслед за молодоженами. — Крам, уводи гостей в замок без колдофото с павлинами**, — тихо, чтобы слышали только Виктор, Мио и Габи, сказал Эвальд. — И обязательно проследи за Малфоями — с Лизы станется, несмотря на легкую шарообразность, ввязаться в драку. И да, улыбайтесь, Крамы, улыбайтесь! Вы здесь — главные звезды. Держите лицо. Гости не должны ничего понять. — Что такое, Эвальд? — всполошилась новоиспеченная пани Крам. — У вас свадьба, Гермиона, а меня, видимо, сегодня ждет аттракцион «Последние недобитки». — Но… — мгновенно взвилась она, — я же могу помочь! — Можете, — твердо произнес он, — и поможете, без паники и лишних нервных действий уведя всех гостей и кружа супруга в вальсе, пока я буду их добивать. — Но… — начала пани Крам, но была жестко прервана. — Это — моя война, Герм, — сказал Кригер, глядя ей в глаза. — Твоя закончилась в день отъезда из Британии. Это «Герм», сказанное, чтобы убедить ее, спокойная уверенность в собственных силах и взгляд синих глаз выдали человека, которого она безуспешно пыталась найти долгие девять лет. Гермиона только открыла рот, чтобы произнести имя, но ее остановил палец, поднесенный к губам, и короткая фраза: — Иди. Помоги мне сделать так, чтобы все радовались и веселились. Остальное я сделаю сам, — спокойно сказал Эвальд и направился к границе антиаппарационного купола. Цель была достигнута. Ошарашенная пани Крам осталась стоять рядом с мужем, не пытаясь ввязаться в драку. В его войну. * * *— Кригер! Ты наконец-то решил с нами потягаться, щенок! — заходясь в смехе сумасшедшего, проревел Эйвери выходящему за границу антиаппарационного барьера Эвальду. — Ты против? — исподлобья посмотрел на него Кригер, понимая, что на него наставлено порядка десяти палочек. — Акцио, палочка Эвальда Кригера! — рыкнул бешеный Розье справа от Эйвери. — Ну не безумцы? — повернулся Эвальд к смельчаку. Присутствие сразу двоих Пожирателей было ему на руку. Остальные нападавшие — неразумные дети, которые своей глупостью заработали приличный срок в Нурменгарде. Розье и Эйвери были последними отголосками бессмысленной войны, с которой, Эвальд был уверен, сегодня будет покончено. Гарри удивляло, что они еще пытаются выудить палочку Эвальда Кригера. Неужели без своего Лорда, почившего больше пятнадцати лет назад, они так расслабились, что не поняли: Эвальд Кригер — миф! Такого человека никогда не существовало. Псевдоним, сказочка для прессы и окружающих. Один короткий жест, и палочка из ножен перекочевала в руку. Эту палочку Эвальд искренне любил — она, самшитовая красавица, обладала уникальной сердцевиной из волоса вейлы и работала отнюдь не проводником для колдовства, а переходником, в несколько раз уменьшающим силу, вкладываемую магом-резонатором в заклинания. — Ступефай! Круцио! — посыпалось на него со всех сторон. — Империо! Десять на одного — неплохой дисбаланс. Свадьба Крамов — опасно расслабляющее всеобъемлющей радостью событие, о котором Виктор оповестил широкую общественность по старинке, через «Пражского чародея». Удобно было напасть именно сейчас, когда никто уже не помнит, какой была давняя война в Британии. Уничтожить вдесятером Эвальда, давно объявленного главным врагом фанатиков, не забывших идеи Темного Лорда, казалось легкой задачей. Но не тут-то было: Кригер уворачивался, словно бескостный каучуковый мальчик, Нео из маггловской «Матрицы», стараясь не посылать в смертников ничего серьезнее Ступефая. Изворачивался, пропуская мимо лучи, подобно змее, ползущей по горячему песку пустыни. Что в него только не летело, но ни один из головорезов не догадался пока пустить в сильнейшего боевого мага Европы банальный Экспеллиармус. Темные маги, называется! Даже детские заклинания не используют. — Сектумсемпра! — снейповским режущим кинул какой-то совсем юный недоумок, невесть как затесавшийся в ряды поклонников идей чистокровного шовинизма. И попал в предплечье левой руки Эвальда, чем заставил того выронить палочку. — А вот это ты зря, — подозрительно спокойным голосом для человека, у которого толчками хлещет кровь, произнес Кригер и махнул правой рукой в ленивом: — Экспеллиармус! Ступефай! Инкарцеро! Никто из нападавших даже икнуть не успел, оказавшись обезоруженным, обездвиженным и связанным. Лишь сняв сигнальный перстень с окровавленной руки, он позволил себе упасть без сознания, так и не прошептав «Вулнера Санентур», чтобы залечить раскроенное до самой кости предплечье. Последними мыслями в голове вертелось: «Кончилась моя война… Значит, все зря… Авада не взяла… Его Сектумсемпра добила… Зелья его тоже зря… Письма наши зря… Как же так… Он не узнает, что я его простил… А как же Чарли…» Как появилась боевая группа, Габи и Драко, Кригер уже не видел. Вязкое марево беспамятства утянуло его в темноту. _________________________________________________________ *http://cs166.vkontakte.ru/u203223/44712976/x_8e4a7bc4.jpg — автор решил, что один из его любимых замков — фамильное владение магглов Шварценбергов, Орлик над Влтавой, вполне соответствует фамильному замку Крамов. **в замке, который автор подарил Крамам, действительно водятся весьма наглые и гордые павлины.