Глава 10.

Ночь с 30 на 31 июля 2010 года, Вена, Австрия Каждый год в ночь на 31 июля, где бы Гарри не находился — на Гриммо, на Тисовой улице, в Семнадцатом квартале Парижа или в шале неподалеку от Кригерхауза — он находил в доме пыльную поверхность, рисовал на ней именинный пирог и загадывал желание, сдувая художество с двенадцатым ударом часов. Не то чтобы его не устраивали разномастные поздравления или некому было его поздравить: после двадцати эти люди были постоянными, до двадцати — их почти не было. Просто пыльный торт въелся в сознание еще со времен Дурслей, чулана под лестницей, постоянных тычков и затрещин. Эту традицию — его личную, тщательно скрываемую ото всех — из него не смогла выбить ни война, ни полуголодный год после исчезновения из Британии, ни сытое время, последовавшее за ним. Желания Гарри были до зубовного скрежета банальны и болезненны: научиться доверять людям, снова влюбиться. Но ни влюбиться за двенадцать лет не получилось, ни в жизнь свою он впускать никого не хотел. Кроме Лизы, Учителя, Невилла и, как ни странно, Хорька. Даже работающие под его началом Виктор Крам и Габи Делакур, связанные не просто обетами — Кровными договорами о неразглашении, не знали истинного лица и имени своего руководителя. Во всем Европейском Магическом Совете об истинной личности Эвальда Магнуса Фергессен-Кригера знали двое: Эжен Мельпье — председатель ЕМС, и Гаэтано Сфорца — его заместитель. В ЕСМБ о Гарри Поттере знала только Лиза. Сегодня пыльную поверхность в одном из роскошных отелей маггловской Вены Гарри не нашел — пришлось наколдовать. Отель «Захер» был до противного чистым и благолепным, абсолютно соответствующим своим пяти звездам. Желание Гарри и на этот раз было до оскомины простым и, как ему казалось, более выполнимым, чем предыдущие. Отпустить. Закрыть дверь в любовь, что разорвала его в клочья. Отпустить, не оставив запретов для памяти, раз в год бесконтрольно выдающей целую гамму невероятной нежности и трепета, что Гарри когда-то умел испытывать. Отпустить отношения, где ему только позволяли любить. Отпустить память о поступках и предательстве Снейпа. Навсегда. Поставить на дальнюю полочку стеллажа памяти тоненькую брошюрку, где записаны короткие три месяца, когда он забыл, что является лишь качественным расходным материалом — вроде уже не презерватив, но до ценного бумсланга не дотянул… Мерлин, если бы Гарри мог, он наложил бы на себя мощнейший Обливиэйт, не оставляющий следа о том, кого он любил, кто снисходительно позволял себя любить. Но такие вещи невозможны, поэтому все, что связано с запретным словом «любовь», с какими бы то ни было сильными чувствами, не относящимися к сыну, закрыто мощнейшим ментальным блоком. Только раз в году, казалось, навечно замерзшее сердце напоминало о себе, возвращая память о немногочисленных мгновениях, когда он был безмерно счастлив рядом с нелюдимым ядовитым змеем Снейпом. Когда глаза цвета черного кофе были для него целой вселенной, в которой он тонул, не желая выплывать. О ночах, когда его тело — юное, тонкое, податливое и гибкое — плавилось от прикосновений длинных сильных пальцев, как шоколад на солнце. О времени, когда ему казалось, что Снейп любит его несмотря ни на что. О днях, когда он еще не знал, что Северусу очень подходит стихотворение одной русской поэтессы… Лет семь назад, чтобы как-то расшевелить Гарри, Лиза попросила своего отца научить его русскому языку. Неизвестно, почему, но Гарри нравилось, как звучат стихи на непонятной ему тарабарщине. Стихи, проза, забавные поговорки и безумные прилагательные легко ему давались, и он за три года вполне сносно стал говорить по-русски, понимая и Лизин сленг с матом, и высокий штиль ее папеньки — занятного волшебника-артефактора. А год назад Хорек подарил ему на Рождество сборник стихов, написанных советскими поэтами в середине двадцатого века. Там Гарри и нашел полное отражение их со Снейпом отношений: О, мой застенчивый герой!Ты ловко избежал позора.Как долго я играла роль,не опираясь на партнера.К проклятой помощи твоей,я не прибегнула ни разу.Среди кулис, среди тенейты спасся, незаметный глазу.Но в этом сраме и бредуя шла пред публикой жестокой —все на беду, все на виду,все в этой роли одинокой.О, как ты гоготал, партер!Ты не прощал мне очевидностьбесстыжую моих потерь,моей улыбки безобидность.И жадно шли твои стаданапиться из моей печали.Одна, одна — среди стыдастою с упавшими плечами.Но опрометчивой толпегерой действительный не виден.Герой, как боязно тебе!Не бойся, я тебя не выдам.Вся наша роль — моя лишь роль.Я проиграла в ней жестоко.Вся наша боль — моя лишь боль.Но сколько боли. Сколько? Сколько? *Да, стихи были женскими. Лиза говорила, что русская маггловская актриса невероятно проникновенно читала их в каком-то фильме. Но они были столь созвучны тому времени, когда его родная страна, друзья и любимый предпочли о нем забыть, выкинув подыхать на помойку. Герой сделал свое дело — герой может уходить. Он никогда не был кисейной барышней или юношей бледным со взором горящим. Он сам мог многое — того же Волди аннигилировать, к примеру, или одним махом закрыть свою жизнь для предателей. Только в несгибаемом Снейпе Гарри видел того, в чьей помощи отчаянно нуждался. Профессору же было просто удобно. Это «удобно» еще несколько лет после самого мерзкого в его жизни Сочельника звучало в голове набатом, не позволяя подпускать к себе никого. И до сих пор Гарри Поттер не заводил отношений — ни на ночь, ни на день, ни на жизнь — слишком дорого обошелся напалм для души, выжигающий последствия предательства. Бой старинных часов в гостиной номера вывел Гарри из оцепенения, заставив обратить внимание на собственное художество на темном дереве подоконника. Одно слово-пожелание самому себе на пыльном торте, несколько минут ностальгии и пролистывания книги собственной жизни, и глава ЕСМБ, молодой и успешный Эвальд Кригер, снова становится первым я Гарри Поттера, не позволяя тому погрузиться в боль воспоминаний. Ведь нужно будет выспаться — предстоит торжественное подписание декларации о вступлении в ЕМС и ЕСМБ Великобритании. Только холодным звездам в небе над Веной было известно, что простое желание станет невыполнимым… * * *31 июля 2010 года Михаэлерплатц, Вена, Австрия Усталый, облаченный во все черное, будто гробовщик, Северус вышел из знаменитой кондитерской и направился к неприметному собору, игнорируя помпезный купол парадных ворот Хофбурга. Он не был верующим, он просто хотел тишины. Зная, что найдет покой в соборе, под сводами которого впервые прозвучал Реквием** гениального Моцарта, он вошел сюда и сел на скамью для молящихся. Должно быть, его отец, Тобиас Снейп, когда-то пытавшийся выбить из него «магическую дурь» воскресной школой, не гори он в аду, был бы счастлив, увидев сына здесь. Но сыну нужна была не месса, не молитва во искупление грехов, тяжким камнем тянущая в чертоги вечного самокопательства. Простая тишина — невесомая, окутывающая и оседающая в сознании легкой дымкой. Дымкой, что рассеется только тогда, когда мысли обретут прежнюю стройность, оставив сумбур и порывистость ей, тишине, живущей под сводами старинного собора. 31 июля. Двенадцать лет почти. Двенадцать лет он его ищет, и восемь лет, как сбились с ног министерские ищейки. Эффекта — ноль. Будто формула крови изменилась, аура исковеркалась, и даже Патронус-олень стал не оленем вовсе. Ни следа, ни зацепки. 31 июля. Ему сегодня тридцать. Жив, здоров, наверное. Недавно незамеченным наведался в Британию. Надо же, ни единая душа не засекла! Ни шрама никто не увидел, ни глаз изумрудно-зеленых. Даже следа перемещения не смогли засечь ни хваленые невыразимцы Уильяма, ни аврорские ищейки, ни зельевары министерства. Никто, даже Снейп. Гарри предпочел остаться неузнанным. Если бы не заклинательные маркеры и группа дежурных невыразимцев, отслеживающих состояние магических щитов, никто бы и не узнал, что маг-резонатор ненадолго возвращался в Британию. Интересно, как он там? Каким он стал? Увидеть бы его, попросить прощения. Хотя о каком прощении может идти речь, если вышвырнул человека из дома в легких ботинках и пиджаке. О каком прощении, если, сорвавшись, облил доверчивого, несмотря на удары судьбы, мальчишку такими отборнейшими помоями, какими в свое время даже покойного Блэка не удостаивал. О каком прощении, если от души поглумился над чувствами любящего человека. Не замутненное примесями чистое отчаяние, с которым он живет почти двенадцать лет, можно, наверное, взвешивать и продавать для приема в терапевтических целях циникам и мизантропам. Чтобы не проснулись ненароком на выжженной своим сарказмом земле, где — кричи не кричи — ни души вокруг на многие мили. Судьба — чудовищно ироничная барышня. Понять, что любишь, только когда в жизни твоей его уже нет — ты сам его ластиком стер. Кто сказал, что любовь — это боль? Любовь Северуса Снейпа — это ад. Ад обид на себя и тщетных попыток исправить хоть что-то. Ад каждодневного созерцания чужого счастья. Ад подмены настоящего счастья статусом «лучший», званием «главный» — какой угодно мишурой, кроме беззаботной неги в объятиях дорогого человека. Обычно рефлексия накрывала его с головой в Рождество. Но на этот раз Люциус затащил его на представительное сборище европейских магов, и Снейп столкнулся со своим отражением, только намного моложе, сильнее и злее. На фуршете по поводу заключения договора о вступлении Британии в ЕМС и ЕСМБ Эвальд Кригер беззаботно смеялся в компании Лизы и Драко Малфоев. Он ни намеком не походил на жесткого, а порой жестокого боевого мага, о котором говорил Люциус и рассказывал Билл Уизли. Кригер явно что-то скрывал. И профессор, позабыв об интуиции двойного шпиона, вопящей «не приближайся!», о банальной безопасности, ибо его действия могли быть квалифицированы грамотным адвокатом как покушение на жизнь и здоровье должностного лица, находящегося при исполнении служебных обязанностей, решил прощупать его в разговоре и немного покопаться в голове у знаменитого человека-невидимки. Виртуозно поддерживающий беседу о разработанных Снейпом модификациях поисковых зелий, Эвальд нахваливал их свойства и простоту приготовления. Добавив, что некоторые темные личности были пойманы только благодаря им. Он не хвастался, рассказывая о забавных случаях из жизни боевых магов ЕСМБ, не кичился немалой магической силой, а легко и непринужденно говорил обо всем, не выдавая сведений, недоступных досужему обывателю. Собственно, короткого зрительного контакта Снейпу хватило, чтобы влезть в сознание интересного и закрытого собеседника. Исследовательский интерес чуть было не привел Снейпа на больничную койку. Так сильно одного из лучших легиллиментов Европы из чужого сознания никогда не вышвыривало. — А лезть мне в голову, уважаемый герр Снейп, не стоит, — тихо, чтобы слышал только собеседник, сказал Эвальд. — Там нет ничего вам нужного. И еще: не вздумайте читать никого из моих подчиненных. Бернхард вас учил, но Учителя вы не превзошли. Позволив понять, кто работает над ментальными щитами сотрудников ЕСМБ, Эвальд Кригер предпочел откланяться, оставив на память Снейпу жутчайшую головную боль. На мгновение профессору стало страшно. Не каждый день удостаиваешься чести видеть под маской общительного, обходительного, предельно вежливого человека собственное нелюдимое отражение. Дождавшись удобного момента, Северус покинул благородное собрание, решив раствориться в многоязыкой толпе венских туристов, вынесших его к дверям Собора Святого Михаила. В редкие минуты, когда хорошо оборудованный дуэльный зал Хогвартса был для директора недоступен, лучшим местом для приведения мыслей в порядок становилась церковь. Глупо как-то. Люди сюда молиться приходят, со Всевышним общаться, а он — думать, раскладывать мысли по полочкам, выстраивать немногочисленные желания в стройную шеренгу, сортируя их по степени нужности. Первым в этой шеренге уже почти двенадцать лет было одно: увидеть и заслужить прощение. Выйдя из старинного здания, пропитанного чаяниями и надеждами сотен людей, светом истинной веры и мороком фарисейства, Снейп отправился в незаметный закуток парадного въезда в резиденцию Габсбургов, откуда и аппарировал в отель. Лучший алхимик Европы даже предположить не мог, насколько близок был к тому, ради кого разрабатывались эти чертовы зелья поиска. К тому, чьего прощения он жаждал столько лет. _______________________________________________________________ * Мы же все догадались, что это стихотворение Б. Ахмадулиной, написанное ею во времена, что зовутся Оттепелью. ** Во время отпевания Моцарта в соборе святого Михаила 10 декабря 1792 года Реквием был исполнен впервые.