То, что мы преодолеваем

Это произошло в раннем возрасте. Руби тогда едва исполнилось четырнадцать лет.

Девочка-подросток ничем не отличалась от большинства других. Мечтающая о красивом парне, стремящаяся подружиться со множеством учеников своей школы, вскоре она стала частым клиентом психолога. Прежде весёлая и вечно смеющаяся, Руби столкнулась с насмешками со стороны одноклассников. Банальная ситуация, которой подвергается каждый пятый подросток. И если половина забывает об этом, стараясь не зацикливаться на произошедшем, то Хан относится к числу тех, на ком отпечатался страшный момент из школьной жизни. Как старое клеймо, навсегда засевшее в памяти, отравляющее и тягучее, убивающее и не дающее свободу.

Хотела ли Руби ощутить себя свободной? Несомненно. В четырнадцать лет, в годы старшей школы, будучи студенткой, год назад, вчера или сегодня — она хотела почувствовать себя птицей. Девушка всё время ассоциировала себя с ней, но не с той, кто парит над землёй, а с той, кто заключена клетке, изо дня в день, из года в год следя за происходящим вокруг и не имея возможности оказаться там, по ту сторону «тюрьмы».

Всхлипнув, Руби продолжает углубляться в воспоминания, больно режущие в самое сердце и заставляющие содрогаться.

Она не помнила практически всё до четырнадцати лет, но почему-то именно то, что произошло в данном возрасте и после него прочно засело в памяти.

Бесформенная школьная форма никогда не красила худое тело Хан, а тяжёлые очки с толстой оправой и вовсе делали девочку страшной. Да такой, что над ней смеялись, в то время как Руби отчаянно желала подружиться с теми, кто чуть ли не самым первым бежал сплетничать о жизни очкастой девчушки.

Если она не помнила голоса своих обидчиков, то Хан до сих пор не могла забыть их слов. Оскорбления одиннадцатилетней давности нередко всплывали в дурной голове девушки.

«Страшная сука, а ещё хочет подцепить нашего Криса!»

Удар, второй... И обзывания, жёсткие, твёрдые, запоминающиеся. Шлюха, конченная мразь, сучка... На тот момент невинное сознание пошатнулось из-за обилия столького мата.

И никакая энергия восприятия, которая должна разрушать мелкое, респектабельное сознание, которое боится, не помогла Руби. Советы психолога, его лечение не давали результатов. Была ли причина в его профессиональности или девичьем страхе — никто не знал.

Они закрыли Руби в школьной кладовке, именно там, куда никогда не заглядывал охранник, не слышащий ни детских криков, ни ударов, ни смеха.

«Руби?»

Но именно этот голос, лёгкий бас и хрипотцу девушка запомнила. Она считала Криса своим спасителем, зашедшим в эту несчастную узкую кладовку ровно через двенадцать часов. То, что он увидел, повергло его в шок. Некогда яркое лицо одноклассницы покрылось ссадинами, глаза были безумно красными, а кровь с подбородка более не капала, засохнув. Тогда Крис мгновенно присел рядом с дрожащей Руби, едва шевелящей губами, и притянул девочку к себе, гладя по голове и шепча что-то успокаивающее. Он закрыл глаза и часто задышал, дабы усмирить своё часто бьющееся сердце.

«Там, в кладовке на последнем этаже, тебя ждёт сюрприз! Поторопись, а то он испортится! — весело кричали ему ученицы параллельного класса, ярко улыбаясь и подмигивая. Крис думал, что они говорят о еде, которая ждёт его в богом забытой кладовке, но никак об его еле живой однокласснице. «Пойдём, я доложу о них директору, — тихо произнёс мальчик, вставая и протягивая ревущей однокласснице руку. Та, неуверенно подняв на него совершенно пустые глаза, вложила в чужую ладонь свою, но резкая боль пронзила всё тело, заставив громко вскрикнуть и вновь упасть. — Боже, что они с тобой сделали?! Чёртовы суки, я убью их!». Крис наклонился, чтобы поднять Руби на руки, и та мгновенно схватилась тонкими пальцами за рукав школьного пиджака, что-то неразборчиво шепча. Он ловил отрывки и вскоре создал целостное предложение: «Мне страшно, а не больно. Было темно, за окном странные звуки и даже крыса пробежала. Я испугалась одиночества».

И было в её словах что-то, что задело Криса до такой степени, что даже он, будучи холодным школьным принцем, пустил горькую слезу, прижимая худое тельце к себе и ощущая острые ногти, вцепившиеся в его руки.

Как и обещал Крис, тех девочек, что избили девочку по имени Руби, исключили из списка учеников учреждения и выгнали из школы, не забыв доложить об их проступке родителям. Вскоре Руби восстановилась, к ней в больнице постоянно заглядывал Крис, с которым немногим позже они подружились, и девочка поняла, что чувство, которое она к нему ранее испытывала, было обычным восхищением. Мальчик всегда был рядом: провожал её до дома, а утром они шли в школу вместе. Двенадцатичасовое одиночество дало о себе знать, когда Крис улетел к себе домой, в Китай, откуда более не возвращался. Именно после потери лучшего друга родители Хан обратились к психологу, однажды заметив, как их девочка мелко дрожит, а ночью кричит в своей комнате.

Сейчас, когда Руби уже не четырнадцать, а двадцать пять, она спит одна в кровати спокойно, ей не снятся кошмары и руки дрожат совсем изредка, прямо как в данный момент.

Схватившись трясущимися руками за край тумбочки, девушка выуживает оттуда маленькую упаковку с лекарствами, когда-то прописанными ей очередным психологом, и кладёт в рот сразу несколько, тут же проглатывая, не удосуживаясь запить водой.

Почему после, она уверена, последней ссоры в голове и вовсе не крутятся вопросы о чужой измене и конечном уходе, а лишь единственное, не нуждающееся в продолжении: «Почему?».

Почему я снова осталась одна? Моя судьба действительно такая — сойти с ума, точно стать заключённой в клетке и умереть в полном одиночестве? Почему я такая жалкая? Из-за этого Хань ушёл от меня?

Множество вопросов всплывают в голове Руби, на которые она никогда не найдёт ответы.

И так же, как слова прошлых лет сохранились в её памяти, Хан раз за разом прокручивает громкие и больные Лу Ханя: «Ты мешаешь мне, понимаешь? Тупое бремя, лишний вес и проблемы за плечами. Я жалею, что женился так рано, а тем более на таком больном человеке, как ты. И сейчас, когда ты сама спросила, изменяю ли я тебе, искренне отвечу, что ты права. Когда ты ждёшь меня, считаешь, что я думаю о тебе? Нет! Знаешь, зачем я прихожу домой счастливый? Потому что я чувствую себя свободным, делая то, что хочу, что приносит мне удовольствие и никогда не станет бременем! Я не хочу стать таким, как ты, Руби! Да ты же больная на всю голову, помешанная на том, что не должна быть одна. Кто полюбит такую, как ты? Кто, скажи мне? — он кричал, с каждым брошенным словом убивая по частичке слова ‚люблю'. — Твоя аутофобия бежит впереди тебя, Руби. Давай встретимся, когда ты о ней забудешь».

Всё. Ни слов прощания, ни извинений — одни факты и подтверждение об изменах. И только в момент, когда Хань собирался выходить из номера отеля, до его слуха донеслись уверенные слова: «Нет, вот увидишь, мы никогда не встретимся! Ты самый ужасный человек в моей жизни, и я не позволю такому бабнику, как ты, находиться в моём сердце! В конце концов, я не больная!». Истерика, после охватившая Руби, заставила Ханя грустно улыбнуться, только подтвердив его слова об аутофобии жены. «Только потому, что я ужасный человек, я отпускаю тебя, ведь ты хотела быть свободной», — Лу не произнёс этого, до боли закусив губу с внутренней стороны и поспешно отвернувшись, чтобы вновь не остановить себя, как делал это прежде. Постоянно, когда его охватывало желание уйти навсегда, глаза жены вбивались в память, и он жалел её. Даже будучи большим изменщиком, чувства к Руби являлись искренними, а те слова, что он практически выплюнул в момент их ссоры, были лишь для того, чтобы она возненавидела Ханя. Лу нравилась Руби, её мягкий характер, забота и привязанность, но он понимал, что является не тем человеком, кто готов прожить всю жизнь с одной единственной, тем более страдающей аутофобией.

Хань ушёл, потому что больше не хотел обманывать её и причинять Руби боль. Если она желает быть свободной, то он посодействует этому, пусть и таким ужасным путём.

***

Руби находит самое спокойное место посреди шумного пляжа и уверенно к нему ступает, как видит, что туда, ближе к пальмам, уже подходят люди. Она обречённо вздыхает и прикрывает глаза, вскоре их раскрывая и с удивлением обнаруживая под заветным деревом улыбающегося Чанёля. Она не может ему улыбнуться, но активно машет, быстрым шагом преодолевая лежащих на песке туристов.

— Привет, — стараясь выдавить что-то наподобие улыбки, Руби садится рядом и устремляет взгляд на океан, такой же волнующийся и тревожный, как сердце девушки.

Они молчат несколько минут, как Чанёль резко поднимается и протягивает Руби руку помощи. Непонимающе взглянув на парня, Хан неуверенно вкладывает в чужую ладонь свою и чувствует её тепло, точно обжигающее безумно холодную девичью кожу.

— Ваши руки всегда были такими холодными? — удивлённо спрашивает Пак, сжав маленькую ладошку в своей сильнее. Он хочет запомнить этот момент, если вдруг после ничего не сложится. — Да, — честно признаётся Руби, сохраняя спокойствие в голосе, но не удерживая бунт в груди. Смущена? Определённо. — Куда мы идём, если это не секрет? — Я знаю одно место, куда никто не ходит, и думаю, что оно вам понравится, — Чанёль глядит на чем-то обеспокоенную Руби, и прикусывает губу, прекрасно зная причину рассеянности. — Вы в порядке?

Хан резко поворачивает голову влево, не ожидая услышать такого вопроса. Неужели все её эмоции столь легко отгадать? Тем не менее она врёт, слабо кивая головой и вновь отворачиваясь, в то время как Чанёль лишь сильнее сжимает уже не такую холодную ладонь.

Они останавливаются посреди пальм и других деревьев, окружавших Гавайские острова, Чанёль помогает девушке опуститься на песок и садится рядом. Недалеко лежат несколько камней, и неожиданно Пак тянется к ним, чтобы в следующую секунду выудить оттуда небольшой пакет. Руби смотрит на парня с удивлением, искренне не понимая, как Чанёль нашёл это место и как здесь оказался пакет.

— Честно, я был уверен, что встречу вас на пляже, поэтому заранее приготовился. Вы можете посчитать это странным, но я знаю, что сегодня годовщина вашей с Лу Ханем свадьбы и что он ушёл вчера, — Чанёль говорит это так спокойно, будто в его словах нет ничего удивительного, попутно разливая принесённое вино по бокалам. На самом деле неимоверно сложно сдерживаться, сохраняя полное умиротворение и спокойствие, когда в душе всё горит и пылает. — Откуда?.. — Читаю ваш блог, — скромно приподнимает уголки губ Пак, протягивая застывшей девушке напиток. Она с явной неуверенностью берёт бокал в руки и подносит ко рту, впервые за весь день искренне улыбаясь.

Отпив немного красного вина, Руби прижимает колени к груди и обхватывает их руками, задумчиво всматриваясь в открывшийся перед ней пейзаж. Солнце светит ярко, посылая лучи во все стороны и не обделяя ими сидящую в отдалении ото всех пару, а пронзительная синева неба, глубокого и бездонного, в котором хочется утонуть ровно так же, как в полупрозрачном зелёно-голубом океане. Резкое желание реально утонуть здесь, на Гавайских островах, на секунду пугает Руби, но позже, когда она вновь слышит монотонный голос Чанёля, эти мысли отходят на второй план.

— Почему сегодня океан так разбушевался? — недоумённо интересуется парень, ставя бокал на сыпучий песок, и откидывается назад, подставляя обжигающим лучам солнца длинную шею. — Он же Тихий.

Руби усмехается, не оборачиваясь, потому что взглянуть на Чанёля — значит показать свою слабость. Зачем она пошла за ним? Потому что боится одиночества. Хан даже на пляж пришла потому, что здесь скопилось большее количество отдыхающих туристов. И она, честно, ненавидит себя за то, что общается с Паком ради своей выгоды.

— А я... какая? — неуверенно, тихо спрашивает Руби, продолжая смотреть на слабые волны.

Чанёль изумляется, уставившись на девушку, переводит задумчивый взгляд на голубое небо и хмурит брови, размышляя над ответом. А какая Руби? Как Чанёль мог это знать, если не был даже её знакомым?..

— Со стороны неизвестного наблюдателя или... таинственного воздыхателя, — тут же продолжает Хан, словно чувствуя чужое сомнение. Она еле сдерживает улыбку, желая казаться как можно более серьёзной.

Чанёль сглатывает. Руби знала? Но... как?

— Не молчи, пожалуйста, — вдруг голос девушки дрожит, и она мгновенно оборачивается, не скрывая всей горечи и печали в глазах. — Я видела, как ты смотришь на меня в университетской библиотеке, иногда замечала на улице, а сегодня только убедилась в своих догадках. В этом нет ничего страшного, Чанёль, но пойми, что я замужняя и старше тебя. — А какая разница? — Пак грустно усмехается, сжимая пальцы в кулак и пропуская между ними горячий песок, который неприятно обжигает ладони и все голые участки кожи, что касаются его, но парень не думает об этом, погружаясь в свои мысли. — Два года — не разница, а с Лу Ханем вы скоро разорвёте брак, я уверен. Помимо этого, есть ли причины для того, чтобы я не мог быть с вами рядом? — Чанёль поднимает на Руби глаза, с удивлением обнаруживая, что она не сводит с него взгляда, прищурившись.

Хан вдруг разворачивается всем корпусом, садясь на колени и подаваясь немного вперёд, продолжая пристально смотреть испуганному парню в глаза.

— Ты уверен? — тихим голосом спрашивает Руби, наконец отведя взор, но всё ещё находясь на достаточно близком расстоянии от Пака. Она упрямо смотрит на свои пальцы, спрятанные в песке, и спустя какое-то время продолжает, понимая, что Чанёль не ответит на предыдущий вопрос: — У меня аутофобия. Я боюсь одиночества, поэтому выскочила замуж в таком раннем возрасте. Вчера Хань сказал, что я обременяла его, он не хотел находиться рядом с больной, понимаешь? Ровно так же, как я боюсь оставаться одна, для меня страшно то, что для того, кто будет со мной, я стану таким же бременем.

— Я не Хань! — вдруг восклицает Чанёль, раздражённо вскидывая брови и выпрямляясь. — Вы меня знаете? Нет, а я вас — хотя бы немного, как неизвестный наблюдатель, как тайный воздыхатель всё-таки! Да я прилетел сюда, потому что думал, что смогу защитить вас! Думаете, все вокруг слепые и не видят, как ваш Хань бросает оценивающие взгляды налево и направо, пока вы с улыбкой бежите к нему?! Я хотел, чёрт его возьми, уберечь вас от этого, но не мог преодолеть страх, бегущий впереди меня! Думаете, только вы страдаете чем-то? Из моих рук когда-то ускользнула последняя жизнь, наиболее для меня важная, и я не потерплю, если это произойдёт вновь. Дайте мне шанс, пожалуйста.

Чанёль не видел, какие эмоции охватывали Руби на протяжении всей его речи, да и не хочет, так как это бы смущало его. Но сейчас, когда он закончил, желание украдкой взглянуть на наверняка поражённую девушку сводит с ума, и Пак наконец поднимает глаза, с большим удивлением обнаруживая лицо Руби в излишней близости к своему.

— Два часа и восемь минут, — совсем уж тихо, практически в самые губы, шепчет Хан, тут же подаваясь вперёд, целуя парня в приоткрытые губы, и незаметно убирает свой телефон на законное место, в карман длинного сарафана.

Вложив в поцелуй всю нежность, в этот момент наполняющую сердце Руби, она оказывается вовлечённой в более страстную и влажную игру. Чувствуя тепло чужих ладоней на своей талии, прижимается ближе и дотрагивается своими вновь холодными пальцами до затылка, проходя по выкрашенным в светлый цвет мягким локонам.

Перед ней податливые губы, мускулистые руки и тонна неуклюжести (судя по вмиг опрокинутым бокалам с красной жидкостью), а ещё искренность и точная симпатия, если не любовь. Руби более не чувствует себя заключённой в клетку — она свободна: в своих чувствах, мыслях и действиях. Делает то, что считает нужным, то, что приносит ей удовольствие. Наверное, Хань был прав.

Когда воздуха становится категорически мало, пара отстраняется друг от друга, соприкасаясь лбами и счастливо улыбаясь. Руби прикусывает нижнюю губу, явно покрасневшую и припухшую после поцелуя, что вместил в себя весь коктейль как эмоций самой девушки, так и Чанёля, который в данный момент переводит дыхание, не убирая рук с чужой талии, не отталкивая Хан от себя. Наоборот, в следующую секунду Пак подаётся вперёд, укладывая голову на плече в шоке застывшей девушки.

— Что вы имели в виду под «два часа и...»? — когда ладони Руби неуверенно касаются его спины, спрашивает он. — Я люблю символичность в цифрах, — Руби тихо посмеивается, из-за чего лица Чанёля касается лёгкая улыбка и он сильнее сжимает тонкую талию в своих руках, желая спрятать девушку, чтобы больше никто не мог делать ей больно, чтобы больше никакие Лу Хани не могли играть с её чувствами. — Ты такой же, как океан. Я думала, что ты спокойный и тихий, рассудительный и серьёзный, пока передо мной не раскрылась вторая твоя сторона — неуклюжесть. Ты всегда таким был? — очередной смешок заставляет Чанёля отстраниться и строго взглянуть на улыбающуюся Руби. Кажется, впервые за всё время она настолько искренне улыбается. В её глазах нет грусти или отчаяния; Хан сияет, и это нравится Паку. — Вы же его противоположность, — наконец отвечает Чанёль на вопрос, заданный ещё десятью минутами ранее. — Я думал, что вы яркая и постоянно улыбающаяся, когда в один день не услышал от вас и слова, кроме стандартных фраз про книги. — Все мы что-то скрываем, — горько усмехается Руби, поднимаясь с песка и отряхиваясь.

Она помогает Чанёлю убраться за собой, в то время как бушующий до этого океан прекращает своё шоу, успокаиваясь и возвращаясь в своё мирное русло. Словно он — олицетворение людских чувств.