Глава 9

Гермиона чувствует, что медленно, но верно сходит с ума. Из-за стены с ней разговаривает Ксенофилиус Лавгуд. Она уже не сомневается в его безумии. Руквуд, или Мальсибер, или Гойл-старший приходят к ней почти каждый день. Гермионе кажется, что она научилась чувствовать время в темноте. Возможно, это только иллюзия.

Грейнджер дергается от каждого шороха, словно у нее нервный тик. В каждом звуке из-за двери ей чудится приближающийся насильник. У нее уже не остается сил на сопротивление. Полуголодное существование во мраке высасывает ее жизнь. У Гермионы нет зеркала, но она представляет, что увидит там. Призрак, тень себя прежней. И дело даже не в том, что грязь камеры въедается в кожу, а волосы давно не чесаны, просто сила духа покидает Грейнджер, оставляя лишь пустую оболочку, лишенную воли к сопротивлению.

Когда дверь в очередной раз открывается, Гермиона не шевелится. Она так устала от дрожи, от постоянного напряжения. Хочется умереть, хотя бы потерять сознание, спрятаться от жуткой реальности, которая так жестока.

— Ты ждала меня, грязнокровка? — Грейнджер машинально отмечает, что это голос Мальсибера.

Ее гордость и самоуважение уже давно разорваны в клочья Пожирателями Смерти. Просто выеденная скорлупа. Когда насильник стаскивает с Гермионы джинсы, которые уже стоят колом от грязи и засохшей крови, она даже не сопротивляется. Какой смысл? Все равно невозможно ничего изменить. Ей не справиться с сильным и здоровым Мальсибером, она только заработает новых синяков, от которых и так болит все тело.

— Эй! Ты живая? Я не некрофил! — окликает ее насильник и дает увесистую пощечину.

Голова болтается, как у куклы. Гермиона чувствует холодную грязь пола щекой, чувствует металлический привкус крови из разбитой печаткой Мальсибера губы. Все внутри сковывает холод безразличия. Пусть этот ублюдок поскорее сделает свое грязное дело и оставит ее в покое.

Еще один удар. В ушах звенит. Гермиона смотрит прямо в глаза Мальсибера. Раньше она мечтала о том, чтобы подарить ему мучительную смерть, но теперь у нее нет сил на это. В ней заледенела даже ненависть, остается только иней безразличия.

Насильник вторгается в ее тело. Даже менее больно, если не сопротивляться. Слез нет, даже стыда нет. Грейнджер кажется, что так должен чувствовать себя человек после поцелуя дементора. Все безразлично, в душе пусто и холодно.

Мальсибер не удовлетворен. Гермиона чувствует это. Наверно, ему нравилось ее сопротивление, а теперь он недоволен.

— Маленькая грязнокровная сучка! Коньки отбросить решила? Сдаться? Не выйдет! Круцио! — он кричит на грани гнева.

Боль прожигает тело Грейнджер, кромсает мышцы, плавит кости. Слез больше нет, глаза сухи и горячи. Гермиона вскрикивает, но сухая глотка издает лишь слабый писк. Уже нет даже крика от невыносимой пытки «круциатуса».

Вот так и приходит смерть. Постепенно подкрадываясь, забирает чувства и мысли, забирает желание жить и бороться, оставляя лишь пустоту, которая кажется спасением. Небытие так гостеприимно! Оно защитит от боли, унижения, страха. Достаточно лишь пойти на свет, и там больше не будет страданий...

Мальсибер уходит. Гермиона долго лежит в полной темноте, не шевелится. Иногда ей чудится, что она ослепла. Во мраке подземелья нет разницы, есть у тебя зрение или нет.

Наконец, под бормотание Лавгуда из-за стены приходит тревожный сон. Грейнджер видит себя на опушке Запретного Леса. Позади идет битва за Хогвартс, а здесь, рядом с ней, сидит израненный Рон Уизли. На его губах надуваются кровавые пузыри, взгляд не фокусируется, но он тянет к ней руку.

— Гермиона! — она садится, берет его слабую, холодную ладонь. Чувствует теплую влагу слез на щеках.

— Рон! Рон! Не умирай! Не бросай меня! — Грейнджер смотрит в его голубые глаза, такие добрые, такие родные... Без них даже небо потеряет часть своей голубизны.

— Ты будешь жить! Ты должна! Ради меня, Гермиона! — стонет Рон и гладит падающей от слабости рукой ее ладонь.

Потом картинка меняется. Гермиона идет по коридору Хогвартса. Солнце светит в окна, легкий ветерок перебирает ее волосы, чистые, мягкие. Портреты переговариваются.

— Мисс Грейнджер! — на повороте стоит профессор Дамблдор. Он улыбается ей мудрой, доброй улыбкой. Грейнджер кажется, что покойный директор все понимает.

— Мы не справились, профессор! — кидается к нему Гермиона. — Волан-де-Морт победил! Гарри мертв!

— Ну, что вы такое говорите, — добродушно журит ее Дамблдор. — Любовь побеждает все.

— А если нет любви? Некого любить?

— Всегда есть кого любить, мисс Грейнджер, каждый человек достоин любви.

— Я не могу, профессор! Я не умею любить так, как вы. У меня не хватает сил. Без палочки, в темноте я беспомощна. Мне кажется, я схожу с ума.

— Где грань между мудростью и безумием? Меня все считали сумасшедшим и величайшим волшебником одновременно.

Картинка снова меняется. Гермиона стоит в античной беседке на утесе. Где-то внизу плещется море. Шум прибоя долетает до ее слуха. В кустах стрекочут цикады. Ветерок шелестит листьями. Так тепло, так хорошо здесь. Так радостно, что хочется обнять весь мир.

— Разве мы не заслужили отдыха здесь? — Грейнджер оборачивается на голос. Чуть в стороне от нее на парапете беседки сидит Драко Малфой. Такой же самовлюбленный и напыщенный, каким она помнит его со школы. Но он улыбается ей.

— Заслужили, но это невозможно.

— Может, когда-нибудь станет возможно. Мы здесь, в темноте и безысходности. Но ведь солнце и море все еще где-то существуют! И у нас всегда есть шанс до них добраться!

— Мне не выбраться отсюда! Мне больше не увидеть ничего этого!

— А вдруг? — Малфой игриво подмигивает ей. А потом клонится назад и падает в пропасть. Кувыркаясь, он летит вниз, к морю и скалам, а Гермиона кричит до боли в горле, но ничего не может сделать.

Она хочет проснуться, но сон не отпускает ее. Все снова меняется. Теперь Грейнджер в лесу, вокруг высокие стволы сосен, словно колонны в храме. Солнечный свет опускается столбами, создавая необыкновенную игру теней, и греет побуревшие иголки лесной подстилки.

Гермиона оглядывается. Чуть в стороне она видит Гарри Поттера, окруженного чудесным белым сиянием.

— Гарри! — Грейнджер кидается к другу и крепко обнимает. Он гладит ее по спине и волосам. — Гарри! Это ужасно! Мир стал ужасным! Волан-де-Морт победил! Я в плену! Ох, Гарри, я так устала...

И слезы снова рвутся наружу.

— Ты невероятно сильная, Гермиона Грейнджер, ты со всем справишься, — произносит Гарри, но голос у него непривычный, низкий и далекий.

— Нет, нет! Я вовсе не сильная! У меня больше нет сил! Я больше не могу бороться и не хочу!

Гарри просто смотрит на ее истерику. В его зеленых глазах светится мудрость, которой не было в них при жизни.

— Забери меня, Гарри! Забери отсюда! К себе, к Рону, к Фреду, к Люпину и Тонкс, к Грозному Глазу, к Дамблдору... Забери меня!

— Твое время еще не пришло, — качает головой Поттер.

— Но я больше не могу! Забери меня сейчас! — Гермиона кричит и плачет одновременно.

— Хорошо, идем, — сдается Гарри и протягивает ей светящуюся руку.

Грейнджер тянется к нему, чтобы взяться за нее. И тут...

— Грейнджер! Грейнджер, очнись! Грейнджер, мать твою, приходи в себя! — но это вовсе не Гарри. Сон рассеивается.

Гермиона сидит в своей камере, а за плечи ее, словно тряпичную куклу, трясет Драко Малфой. Его палочка с горящим кончиком лежит на полу чуть в стороне от них, поэтому можно видеть его лицо. В глазах Малфоя неподдельный страх.

— Ты так кричала и билась... Я испугался, что это припадок, — выдыхает бывший однокурсник, все еще не отпуская ее плеч.

И тут Гермиона дергается и порывисто обнимает его. Грудь сотрясают рыдания, начавшиеся еще во сне. Слезы не текут, но стоны срываются с обметанных, разбитых Мальсибером губ. Драко не отстраняется. Она задыхается от сухих рыданий в его руках. Кто бы подумал, что это возможно?

— Я больше не могу! У меня нет сил! Я схожу с ума! — воет Грейнджер. Она отчетливо осознает, что Малфой не сможет ей помочь, но с ним можно выплеснуть хотя бы часть тех страданий, которые накопились.

— Ну, плачь, плачь, полегчает, — приговаривает Драко. Гермиона даже не чувствует странности этой сцены. Ей просто нужно ощущать присутствие другого человека рядом, причем не насильника и не сумасшедшего мистера Лавгуда.

— Меня больше нет! Они сломали меня! Разбили на тысячу осколков! Разрушили! Больше нет Грейнджер! И никого у меня больше нет! И сил бороться больше нет! О, я хочу умереть, как же я хочу умереть!

Но ей даже не приходит в голову попросить Малфоя о смертельном проклятии. Она не верит, что он сможет поднять палочку на живого человека и убить его. С Дамблдором не смог. А чем она лучше?

— Может быть, все еще образуется? — робко спрашивает он.

— Как? Как все может образоваться? — волна истерики прошла, оставив сухую болезненную пустоту внутри Гермионы. Она высвобождается из объятий Малфоя и чуть отползает от него. Он отходит, позволяя ей немного личного пространства.

— Мне тоже кажется, что я схожу с ума, — признается он. — Это ужасно, то, что теперь происходит. И то, во что мы превратились, тоже ужасно.

— А во что мы превратились? — уже без выражения спрашивает Гермиона. — Меня просто больше нет. Одна пустая оболочка. Я еще жива, но душа уже мертва. Она умерла вместе с Гарри и Роном.

— Они в могиле. Но ты жива, ты здесь, и у тебя есть шанс.

Гермиона смеется таким смехом, что ее можно принять за уже спятившую. Она понимает это, но не испытывает ни малейшего беспокойства. Ей все равно, что с ней будет.

— Я всегда верила в лучшее. Но теперь в этом мире нет ничего хорошего. Нет никаких шансов, Малфой. Мой лучший шанс умереть как можно скорее, чтобы доставить поменьше удовольствия Руквуду и Мальсиберу.

По лицу Драко Грейнджер видит, что он признает ее правоту.