Глава 6

6. Казуя Каменато.

Каменато пока еще жил в клубе, но старался выбираться днем и что-то делать, пока еще не мог вернуться к работе дворецкого. Рисовал на стенах в Гетто и испытывал судьбу, используя пропуск в Миддл-Таун, ездил туда на старую подработку. Но все это время обдумывал просьбу Ишикавы. И не спешил с ответом.

Ему было даже не с кем посоветоваться, никто не знал о Джине, о том, что он коп, ну, кроме Кэрри, но Каменато не хотел втягивать ее еще больше, он и так требовал от нее слишком многого. Но если бы она узнала о его проблеме, что бы сказала?

«Казуя, — эта ее дурацкая привычка называть всех по имени, даже если не все любят собственное имя, — делай это только в том случае, если будешь уверен, что тебе это нужно. Тебе, а не Ишикаве». По крайней мере, это было похоже на Кэрри. Но вот ведь в чем загвоздка, Каменато и сам не знал, нужно ему это или нет. Он потерял всякую уверенность и уже не понимал, что вообще стало иметь для него значение, а что потеряло всякий смысл. Живя сегодняшним днем легко отбрасывать все лишнее и не обращать внимания на чужие просьбы. Но с тех пор, как он стал помогать Ишикаве, это становилось все сложнее.

Каменато даже ходил в храм Богини Судьбы Аканэ, чего никогда раньше не делал, хотя осмелился переступить порог храма не сразу и несколько дней просто гулял вокруг как дурак.

В Хашигеро можно было встретить много религий, в основном, конечно, в Миддл-Тауне, но самой многочисленной и практически главной считалась все-таки Аканэ. В ее пантеоне были и богини поменьше, боги попроще, такие, как бог лени, бог торговли и богатства, но, вопреки заблуждениям многих, ему не поклонялись в Элите. В Элите вообще ко всему относились с пренебрежением, и религия была скорее местным чудачеством, хобби, нежели реальным поклонением. Были богини неба и луны, солнца и цветов. Разные были боги, но самой большой властью обладала Аканэ, ведь какой бы бог ни стоял на твоей стороне, сложно идти против судьбы. Судьба — неотвратимая машина, в которую верили абсолютно все, к какой бы секте или разновидности пантеона Богини ни принадлежали. Каменато часто поминал Богиню, почти всегда благодарил ее за подаренный день перед сном. Но в Гетто верить во что-то сложнее. Здесь нужно верить только в себя и уж потом — в кого-то еще.

Храм Богини располагался в деловом районе Миддл-Тауна, окруженном небольшими куцыми сквериками. Красный шпиль его был виден издалека, будто стрела, он рвался в небо. Служители храма в красных длинных одеяниях часто встречались в том районе. Они жили в храме и проводили служения, но религия их почти ни в чем не ограничивала, в свободное время они могли делать что угодно. Те, кто решил завести семью, тоже чаще всего жили при храме. И, как и все жители Миддл-Тауна, они конечно оплачивали свои серебряные браслеты. Служители получали пожертвования от жителей Хашигеро, на них и продажу сопутствующих товаров они и жили.

Главный зал храма на верхнем этаже представлял собой просторное помещение с подушками на полу и алтарем в центре. Статуя Богини в длинных одеяниях и с чертами лица, по которым никак не определишь ее возраст, раскрывала навстречу ладони, словно представляла этот мир, и руки ее переплетали красные нити — те нити судьбы, которые по преданию связывали всех людей. В ее власти было соединить нити или порвать их. Позади Богини, спиной к спине, стоял Безликий, он был ее обратной стороной, ее противоположной ипостасью, тем, кто впускал в жизнь хаос. Его лицо всегда было скрыто капюшоном, а руки убраны в рукава таких же просторных одежд, как и у Богини. И он сочетал в себе злонамеренный рок и слепой случай. Богиню просили о милости, призывали ее сделать судьбу новорожденных детей легкой, а жизнь — безоблачной. Молили дать мертвым судьбу более счастливую в следующей жизни, чем у них была, а соединяя брачующихся и связывая их руки и жизни красной лентой — сделать семью крепкой. А к Безликому обращались лишь с просьбами не коснуться их судьбы, держаться подальше и оставить в покое, если проблемы уже посыпались на просящего. «Катись к Безликому» — раньше было сильным проклятием, сейчас же превратилось в местное не самое тяжелое ругательство. Но и у Безликого был свой культ поклонения, многие предпочитали задабривать зло, нежели просить помощи у добра. Хотя и добро в лице Аканэ было весьма относительной вещью.

В любом случае, Каменато пришел именно к Богине и, приземлившись на мягкую подушку в главном зале, с каким-то странным чувством трепета и стыда одновременно, как умел, мысленно попросил дать ему совет или какую-то подсказку — как поступить. Какая судьба его ждала и зависела ли она от его решения? Может, от его решения зависела чужая судьба, того же Ишикавы? Ну почему детектив возложил ответственность на Каменато, почему заставлял его делать сложный выбор?

Да, он, конечно, поможет, если сможет найти убийцу, и вроде бы это должно его радовать — справедливость восторжествует, но что если его усилия будут напрасны? Что если нет никакой справедливости, узнает он, кто убил сестру детектива или нет — это ничего не изменит, разве что принесет Каменато больше проблем. Раньше, когда он рисовал всякое и в альбоме, и на стенах, ему не было дела до справедливости. Люди всегда умирали и всегда будут. И он не может этому помешать, ведь он видит уже случившееся событие, чужое воспоминание. Это не будущее, это прошлое. От его действий погибшие не вернутся к жизни.

Ким Огава не вернется. И Атсуко Ишикава тоже. Им уже все равно.

Хотя вот тут у Каменато закрадывались сомнения, он еще помнил свой сон с Атсуко и ее леденящие душу слова «тогда загляни в мое», и протянутую руку. Она так и не ушла из этого мира окончательно, она все еще ждала чего-то. Может быть, даже это сама судьба ее словами подсказывала Каменато, что делать.

Ишикава не мог отпустить сестру, особенно теперь, когда вспомнил, как нашел ее мертвой. Что если Каменато не зря пробудил в детективе эти забытые воспоминания. Что если это тоже часть его судьбы. Что если его предназначение, по крайней мере, часть — это помочь разобраться детективу со своим прошлым. И, может быть, это приведет к тому, что и Каменато разберется, наконец, с собственным прошлым.

Выйдя из храма, Каменато принял решение и позвонил детективу Ишикаве. Тот ответил почти сразу, будто держал телефон все время под рукой. Такой расклад Каменато не очень вдохновил.

— Слушаю? — ответил Ишикава.

— Это Каме, — представился Каменато. — Мы можем встретиться? Сможешь найти мою квартиру и приехать туда, в Гетто?

— Я думал, ты теперь живешь в клубе? — настороженно уточнил Ишикава.

— Живу, но поговорить хочу там. Так ты сможешь или нет? — в голосе Каменато проскальзывало нетерпение, он мог и передумать, поэтому стремился побыстрее все решить, пока в нем еще была хоть какая-то решимость.

— В Гетто, та квартира, где на стене портрет женщины?

— Да, именно та квартира, — терпеливо пояснил Каменато. — Когда ты сможешь приехать туда? Сегодня? Завтра? Через неделю?

— Погоди, мне надо сообразить, — Ишикава замешкался. — Завтра я точно смогу.

— Ну, тогда до завтра, буду ждать, — Каменато хотел уже бросить трубку, но до него донесся голос Ишикавы.

— Каме, только, пожалуйста, не делай глупостей, — твердил он. — Там может быть опасно, я...

— Да-да, я понял, детектив, я же как-то жил все это время в Гетто. Увидимся завтра, сам не попадись на глаза местным, пока.

Он повесил трубку и выдохнул. Ну вот, осталось только встретиться и все объяснить детективу. Джину.

На следующий день Каменато пришел в свое бывшее пристанище еще до обеда. По дороге он купил какой-то еды, чтобы не отвлекаться на подобные дела, и, вооружившись альбомом и хорошо наточенным карандашом, стал ждать детектива. Время они не обговаривали, детектив мог приехать днем, а мог и вечером. Но подобные мелочи не волновали Каменато, наоборот, он рассчитывал, что сможет еще раз все хорошенько обдумать.

Сквозь большие полосы черной краски со стены просвечивал портрет женщины, Каменато не закрасил его полностью, лишь намалевал черным сверху со злости. Он смотрел на этот портрет, вспоминая свои давние и уже привычные, как старая разношенная обувь, чувства. Он плохо помнил, сколько лет ему было, восемь или девять, в любом случае, слишком мало, чтобы самостоятельно заботиться о себе. Он остался один, ему пришлось прибиться к одной банде, чтобы не помереть с голоду. Но прежде, чем это случилось, он очень долго ждал. Ожидание — вот его самое яркое воспоминание из детства. Ожидание, что она вернется, его мать. Потом, когда этого так и не произошло, в нем еще долго сидела тупая вера в то, что с ней что-то случилось. И уже много лет спустя его накрыло осознание собственной глупости и злость, беспощадная обида на нее и на себя, за веру, которая чуть не убила его. Но ему удалось выжить, повзрослеть и — он тешил себя надеждой — поумнеть тоже. И не вера помогла ему, а упрямое желание доказать, что он достоин жизни. Он, как сорняк, смог преодолеть все, что на него свалилось. И пока его еще не затоптали, он мог и дальше существовать так, просто расти, где попало, бороться за каждую частичку света и воды и поздравлять себя с очередным прожитым днем, вознося благодарность Богине Аканэ. Но с каждым днем такое существование становилось все более бессмысленным. Прошлое напоминало о себе, но не так, как привык о нем думать Каменато. Оно настойчиво требовало ответов, доводов «за» и «против», оно возвращало его к причине своей обиды, к тому, почему он оказался здесь.

— Выглядишь уже лучше, — с порога сказал Ишикава.

— О, спасибо! Уже могу участвовать в конкурсах красоты? — прогоняя задумчивость, с иронией спросил Каменато.

— Если они проходят в Гетто, может, даже выиграешь, — в тон ему ответил Ишикава.

Каменато пригласил детектива на расстеленный у кровати матрас, на котором сидел сам. Детектив уселся рядом.

— Ты бы не стал приглашать меня сюда, если бы ответ на мою просьбу был простым, верно? — перешел к делу Ишикава. Светская беседа, видимо, не была его сильной стороной.

— Верно, — Каменато усмехнулся. — Но мне нужно тебе кое-что рассказать. Тогда, возможно, ты поймешь меня чуть лучше. К тому же, в том, что ты вспомнил о сестре, есть и моя вина. Получается, я знаю о тебе так много, а ты обо мне почти ничего.

— Если это необходимо, — согласился Ишикава.

— Это необходимо мне, — ответил Каменато. — Хотя очень странно рассказывать то, что я никому не рассказывал. Это не так просто, как я думал...

Каменато замолчал, и детектив Ишикава не прерывал его мыслей. Все равно с чего-то придется начинать, раз уж Каменато позвал Ишикаву сюда. Не самое безопасное место, чтобы тратить время впустую и просто смотреть в стену.

— Знаешь, кто эта женщина? — Каменато кивнул на портрет на стене. Ишикава покачал головой, и Каменато продолжил. — Моя мать. Нарисовал по памяти. Сейчас она, возможно, выглядит по-другому, с тех пор, как я видел ее в последний раз, прошло много лет. Ее звали Каменато Мари, это она дала мне имя Казуя, но я не очень-то его люблю. Из-за нее. Она ушла, когда умер отец, он работал на заводе, которых тут много, и умер прямо там, за станком, переработал, видимо. Такое часто случается. Она ушла, когда мне было лет девять, не помню точно. С тех пор я живу так, как придется, как научился жить здесь. Я говорю это не потому, что хочу вызвать жалость или сочувствие, так что забудь об этом, если хотел сказать что-то утешительное, мне это не нужно.

Каменато перевел дух, на Ишикаву он не смотрел, взгляд его упирался в стену, в портрет матери, будто он рассказывал это ей. Детектив ничего не ответил, и Каменато был ему благодарен уже за это.

— Так вот, я всегда думал, что она ненавидит меня за то, что мои таланты проявились слишком рано и делали меня не таким, как все дети, как все люди. За то, что родила в каком-то смысле урода. В общем, не самая лучшая мать у меня была, но для Гетто это обычное дело, многие даже не знают, кому обязаны своим рождением. Но знаешь, Джин, если мне все же суждено выбраться из Гетто, и ты действительно думаешь, что я смог бы использовать свой талант, не тот, который делает меня уродом, а другой, к рисованию, а даже если я и не выберусь, не так это и важно — я просто хочу знать, прав я или нет. Я хочу знать, она ушла из-за меня или есть какая-то другая причина. Я хочу знать наверняка. Пусть ответ мне не понравится, но я уже не буду обманываться на ее счет. Если она жива, я хочу найти ее и узнать, ненавидит ли она меня до сих пор.

Каменато замолчал. Ему требовалось слишком много решимости на то, чтобы все это рассказать, произнести вслух то, о чем он даже думать не решался. Слова оказались так прозаичны и никак не выражали его настоящих чувств, ту бурю эмоций, которая то спала, то просыпалась в его душе.

— Можешь мне не верить, но я понимаю, — после долгого молчания, нарушил тишину Ишикава. — С иллюзиями жить проще, но они мешают идти вперед. Я могу выяснить через базу полиции, если она жива, я узнаю, как ее найти. По крайней мере, я обещаю, что попытаюсь. С людьми из Гетто это может быть непросто.

— Меня же ты нашел, — пряча благодарность за усмешкой, заметил Каменато. — Если ты поможешь мне, я помогу тебе. Я согласен посмотреть, что произошло с твоей сестрой шестнадцать лет назад. Но ты тоже должен понимать, я не могу обещать какого-то результата, слишком много времени прошло.

— Я знаю, — сказал Ишикава. — Я знал об этом, когда просил тебя. И даже если ничего не выйдет, обещаю, что найду твою мать.

— Значит, услуга за услугу? — теперь уже улыбаясь от всей души, спросил Каменато. — Мы вернулись к тому, с чего начали.

— Спасибо, что рассказал мне, — произнес Ишикава. — Я знаю, как нелегко говорить о подобных вещах.

— Ну вот, ты уже набиваешься в друзья, так и знал, что этим закончится, — Каменато намеренно язвил, скрывая за этим свое смущение.

Ишикава сокрушенно покачал головой, его жест красноречиво говорил «этот парень неисправим».

— Хорошо, если мы все решили и тебе проще относиться к этому предприятию, как «услуга за услугу», будь по-твоему, — сказал Ишикава. — За эти несколько дней, пока я ждал и протирал штаны в Элите, мне пришла интересная мысль, как воплотить наш план в жизнь. Конечно, если бы ты отказался, все было бы напрасно. Но раз уж мы договорились, слушай.

— Ты сказал, что проведешь меня в Элиту, — заметил Каменато. — Надеюсь, не в чемодане? Или багажнике автомобиля?

— Нет, все куда проще, ты пройдешь в Элиту через ворота, собственными ногами, — усмехнулся Ишикава, заметив удивление на лице Каменато. — Через пару недель у меня будет день рождения, и я решил пригласить побольше гостей, самых разных. Видел, как это делают другие элитные, проводят через ворота кого угодно, главное — подгадать на охране нужных людей, со связями и деньгами проделать это будет несложно. Элита вовсе не такая уж неприступная.

— Значит, планируешь глобальную вечеринку и под шумок... — Каменато кивнул, этот план ему вполне подходил, смешаться с толпой элитных после работы в клубе уже не казалось ему непосильной задачей. — Но как же твоя работа в полиции? У вас, копов, отпуск длится по полгода, что ли?

— С этим пока проблема, я едва выбил отсрочку у босса, — задумчиво согласился Ишикава.

— Используй связи, ты же элитный, — пожал плечами Каменато.

— Если я воспользуюсь связями, в полиции узнают, откуда я родом, а мне это нежелательно, — возразил Ишикава.

— Подключи чужие связи, — Каменато слабо себе представлял, что означают «связи» в понимании Ишикавы, но других идей все равно не нашлось.

— Я разберусь с этим. Возможно, на какое-то время придется вернуться в Миддл-Таун, — сказал Ишикава. — А ты что будешь делать? Работать в клубе? Сможешь узнать что-нибудь еще об Огаве Ким? Не хочу, чтобы и это дело простаивало, но без тебя я вряд ли что-то узнаю.

— Я попробую выяснить что-нибудь у Кэрри. На самом деле она не такая уж несговорчивая, просто копов не любит, как и все жители Гетто.

— Кэрри, — Ишикава задумался на мгновение, хотел что-то сказать, но, видимо, так и не нашел слов.

— Она никому не расскажет, кто ты, не волнуйся, — заверил Каменато.

— Хорошо, но если что-то пойдет не так или у тебя будут проблемы...

— Да-да, я тебе позвоню, — закатив глаза, обещал Каменато. — Будем держать связь. И дабы уберечь меня от ее расспросов, ты мог бы пару раз появиться в клубе, так, для прикрытия. А то она думает, я что-то от нее скрываю.

— Если ты в ней уверен, можешь рассказать о вечеринке. Она и так знает практически все.

Каменато кивнул, он и сам об этом думал. Странное дело, после того, как он рассказал о своем прошлом Ишикаве, ему стало проще общаться с ним. Как будто они и правда стали, ну, не друзьями, но напарниками. Общность их интересов, их совместное дело, даже дела, если уж на то пошло, стали для Каменато новой соломинкой, за которую он тут же ухватился. Новой целью. Теперь ему удобнее было думать не о сегодняшнем дне, а о деле, которое он хотел закончить. Ну а что будет потом — будет потом. Главное, дойти до некой точки в конце пути.

— Могу я тут еще посидеть? — спросил Ишикава. — Элита, честно говоря, меня достала.

— Конечно, мой пентхаус к твоим услугам, — согласился Каменато. — Хочешь?

Он раскрыл пакет с едой: готовыми пирогами, лепешками и прочей снедью. Ишикава не стал кривиться, как при их встрече в забегаловке у ворот, и взял пирог. Видимо, его и правда достала Элита, раз он стал настолько непривередлив в еде.

Позже Каменато по старой памяти вылез на крышу и покормил воронов, кто знает, сколько еще он не сможет приходить сюда. Он скучал по птицам. Скучал намного больше, чем по иным людям.

Ишикава смотрел за этим все с тем же странным выражением, как и тогда, когда увидел впервые воронов Каменато. Вроде и не боялся их, но будто удивлялся, что птицы могут быть послушны кому-то. Словно Каменато приручил никому не подвластную стихию.

Они сидели на парапете, вечерело, и Гетто погружался в прохладный, колючий мрак, наполненный дымом. Закрыв рот платками, они смотрели на чадящие трубы, и каждый думал о своем.

— Слушай, а можно... — Ишикава смотрел нерешительно, и Каменато с удивлением повернулся к нему. — Посмотреть твои рисунки? Ты всегда что-то рисуешь в альбоме. Это, конечно, не мое дело.

— Да ладно, это не секрет, — Каменато достал альбом и протянул ему. — Но уже темновато, ты ничего не увидишь.

— Увижу, — заверил его Ишикава и стал медленно листать потрепанный альбом.

— Это только наброски, ничего интересного, — на всякий случай пояснил Каменато.

Он уже не помнил, что и когда рисовал, там были и старые рисунки, и совсем новые. Там был рисунок завода с дымящей трубой в мрачных тонах, присущих Гетто. В тех же тонах и безликая толпа рабочих, выходящих со смены. Много птиц — воронов, в основном. Рисунки деревьев отражали виды Элит-Сити, которые приносили ему птицы, потому что в Гетто все деревья либо были мертвы, либо находились на грани умирания. Там был рисунок женщины, которая держала ребенка за руку, они были изображены со спины. Был там набросок женщины, у которой не было лица, просто темное пятно на его месте. И были люди. Много людей с самыми разными лицами и эмоциями — злые, улыбающиеся, плачущие. Обычно Каменато даже не запоминал, что рисовал — нарисовал и забыл. Он делал это специально, чтобы образы чужого прошлого не задерживались в голове, и рисование очень в этом помогало.

Пока детектив листал альбом, Каменато старался выглядеть равнодушным, но в глубине души нервничал. Что мог увидеть Ишикава за этими рисунками? Какие мысли они могли вызвать у детектива?

Когда Ишикава перевернул очередную страницу и наткнулся на свою сестру, его руки замерли, а лицо окаменело. Рисунок Атсуко Каменато нарисовал в тот день, когда увидел ее во сне. Ему нужно было избавиться от ее образа, но даже перенеся его на бумагу, он так и не смог до конца выбросить эту картину из головы. На рисунке она протягивала ему руку, ее лицо все еще было живым, настоящим, не подернутым тенью смерти, но где-то на грани уже маячил злой рок. Как будто вот-вот что-то должно произойти.

— Атсуко. Ты видел ее такой? — спросил Ишикава, не отрывая от рисунка взгляда.

— Видел. Извини, мне, наверное, не стоило ее рисовать, — Каменато так не думал, сказал из вежливости, уж очень обеспокоенный вид был у детектива.

— Нет, все нормально, — Ишикава перевернул страницу и продолжил листать альбом. — У тебя очень живые рисунки, и я уверен, для этого нужен настоящий талант. И у тебя он есть.

— Спасибо.

— Каме, можно тебя попросить? Не как детектив, а просто... — Ишикава осекся, но продолжать фразу не стал. — Можешь нарисовать Атсу для меня? Сделать ее такой же живой. Может, из воспоминаний Кэрри или моих?

— Я нарисую, — пообещал Каменато. — Приходи в клуб и рисунок будет готов к тому времени.

— Спасибо, — Ишикава вернул Каменато альбом. — Мне пора. Будем на связи.

Не дожидаясь ответа, детектив спустился с крыши и ушел. Каменато остался один, нелепо сжимая в руках бесполезный альбом. Впрочем, ему тоже было уже пора возвращаться, он засунул альбом в рюкзак и последовал за Ишикавой.

Возможно, на самом деле их связывало нечто гораздо большее, чем две несчастные мертвые девушки. Но Каменато пока не хотел об этом думать.