Приговор палачам

Статус: Закончен

Фэндомы: Роулинг Джоан «Гарри Поттер»

Ссылка на работу: https://ficbook.net/readfic/8814597

Автор: Vladarg

Соавтор: Таня Белозерцева

Бета: Скарамар

Пэйринг и персонажи:

kid!Том Марволо Реддл

Метки:

AU, Ангст, Выживание, Дарк, Драма, Концентрационные лагеря, Отклонения от канона, Плен, Покушение на жизнь, Преканон, Принуждение, Упоминания убийств, Частичный ООС

Описание:

Том Марволо Риддл - самый однозначный "гад" в Поттериане. Его история, начиная от рождения в 1927 году и заканчивая сами-знаете-чем весьма неоднозначна. Я попробую описать, что могло бы подвигнуть будущего темного лорда на ненависть к магглам и маглорожденным волшебникам. Итак, представим, что в возрасте лет, эдак, пятнадцати, ему приснился очень реалистичный сон о себе 8-9летнем...

Посвящение:

Тане Белозерцевой, сказавшей "пиши"

Старшенькой доченьке, что борется за жизнь каждый день и младшенькой, что только начинает познавать мир. Любимой жене, без которой у меня не было бы вдохновения и желания писать. Читателю, за то, что он есть.

Примечания:

Пришла мне в голову мысль, что в каноне Том в 39-40 году жутко испугался смерти, побывав под бомбежкой. А ему было 12-13 лет. И ради этого страха он убивал.

А всего через год дети, в том числе гораздо младше его тогдашнего, спасали других людей, гасили "зажигалки", умирали от голода, партизанили... Сильные духом, мужественные, смелые дети. В отличие от будущего Воландеморта, который на этом фоне выглядит трусом. Кем и является.

Сиквел к фанфику: https://ficbook.net/readfic/8752637 - (Автор ->Таня Белозерцева - Любишь меня? Люби мою собаку!)

За что огромная благодарность дорогому соавтору!

Публикация на других ресурсах: Получена

Сон в летнюю ночь

...Не дай вам Бог такое видеть,

Такое вынести вовек...

Михаил Дудин

День был достаточно суматошным и, раздумывая о своих действиях, слизеринец готовился ко сну. Экзамены завершились, и скоро его вышлют к магглам, туда, где война. Бомбежек давно не было, но, тем не менее, страх жил внутри него.

Переодевшись, он нырнул в мягкое лоно кровати, чуть прохладное в этот летний вечер. Его глаза закрылись. Засыпал он медленно, будто проваливаясь внутрь сна, как в колодец. Ему снились крики, пламя, а потом... потом он скользнул будто бы глубже, и сон стал реалистичным, абсолютным, как будто это и есть реальность.

***

Приют... проклятый приют, в котором ему так плохо. И дело даже не в частых наказаниях, не в травле, а в банальном голоде. Сколько себя помнил, всегда очень хотелось кушать. Вот и теперь... Судя по виду в зеркале, ему лет восемь. Дверь в туалетную резко раскрылась, стукнув по стене, он успел услышать такой знакомый голос, ненавидимый от всей души, прокричавший «дрянной мальчишка!», и что-то ожгло его плечи. Сразу же повалившись на пол, закрывая голову, он получал все новые удары по обнаженному телу, не понимая, за что его бьют, желая оказаться как можно дальше от этого места... Вспышка!

Мгновенно сменившаяся декорация показала худого, почти голого восьмилетнего мальчишку на брусчатке мрачной готической площади. Немедленно направившийся к нему человек в форме поднял вздрагивающее тело и начал что-то расспрашивать на непонятном гавкающем языке.

— Wer bist Du? Bist Du kein Jude? Antworte sofort! *

Том все мотал головой, не отвечая, и его доставили в... участок, наверное. Там попробовали продолжить допрос, но он все молчал.

— Wo sind Deine Eltern? Sag mir wenigstens Deine Name! ** — в этот момент Том получил плеткой от рассвирепевшего полицейского и, тоненько вскрикнув, упал в обморок. А разговор продолжался:

— Herr Polizeiwachtmeister, er ist bestimmt Stumm, wir mussen ihm entsorgen.***

— Ja, genau, wir senden ihm...****

Следующая картина началась с тряски и пинков. Том открыл глаза и увидел кузов грузовика, полный таких же детей, как и он, а чаще — еще младше. Они тихо попискивали, прижавшись друг к другу. Том не понимал по-немецки, но какая-то девочка, не очень хорошо говорящая по-английски, разъяснила ему, что их везет страшное «Гестапо»***** туда, где будет еще страшнее, и они все умрут.

Девочку звали Сара, и она осталась единственной живой из всей семьи. Когда ее родных убивали, девочка спряталась, и только недавно ее выдали соседи за бутылку шнапса. На ней было разорванное платье, под которым не было ничего, кроме покрытого синяками тела. «Наверное, били», — как-то отрешенно подумал Том. Как он понял, их сразу не убьют, но это зависит от того, какой лагерь их примет. Пробравшись к борту, он чуть приподнял навес грузовика и посмотрел вокруг. Они ехали по полям, за грузовиком тарахтел мотоцикл, в котором сидели двое в форме, и один из них жрал большой кусок хлеба с чем-то. В животе протестующе забурлило.

Так прошло достаточно много времени. Дети ходили в туалет прямо под себя, тихонько плакали от голода, очень тихо переговаривались. В грузовике нашлась еще одна девочка, которая была покрыта кровавой коркой и тихо плакала. Рассказывали, что ее поймали немецкие дети и долго били проволокой, пока «зверюшку» у них не отобрали взрослые. Таких историй было много, почти у каждого уничтожили семью или забрали в лагерь, кого-то били, кого-то насиловали, один мальчик рассказывал, как его брата убили током соседи-немцы. Том, которому переводила Сара, чувствовал, как волосы поднимаются дыбом, и он задавал себе вопрос: как можно быть настолько жестокими? Почему эти «немцы» такие страшные звери? Что им сделали такие же дети?

Наконец, скорость стала снижаться, и грузовик, чем-то прозвенев, въехал под какую-то арку с надписью. Подозвав Сару, он показал на арку и спросил:

— Что там написано?

— Там написано... «Каждому свое»... Это Бухенвальд... — упавшим голосом сообщила Сара и горько расплакалась.

Сара говорила и говорила, крепко прижимаясь к Тому, казалось, она спешит выговориться, боясь, что не успеет сказать самого главного... Её тоненький голосок был едва слышен на фоне ревущего мотора, и приютскому мальчику приходилось напрягать слух.

Наконец приехали. День, как в издевку, был ясным и солнечным, синее небо было высоким и чистым, чуть подштрихованное пушистыми перистыми облачками, которые то и дело набегали на желтый и жаркий диск солнца, а в душах детей царили тьма и страх. Рявкающий голос погнал всех из грузовика, подбадривая щедрыми ударами хлыстика. Подростки попрыгали вниз, а малыши, плача и поскуливая, сгрудились у борта, для них было высоковато, пара солдат начали грубо стаскивать и швырять детей наземь, так, словно это были мешки с крупой.

Потом детей всем скопом погнали в приземистый бетонный барак, в котором всех прибывших, не разбирая на пол, обрили налысо, предварительно раздев, содрав с них одежду. Том испытал какой-то жуткий страх, когда бритва начала выдирать его черные волнистые волосы, за которыми он следил. Пряди падали и падали, и он провожал каждую взглядом до бетонного пола, капнула кровь, брили без мыла и не особо церемонясь. Бесчувственная бритва срезала родинку на виске под волосами, и Том тихо вскрикнул от боли.

Каждого хватали за руку и очень больно кололи ее, не давая смотреть, за любой визг больно били плеткой. Затем детям выдали полосатые робы и загнали в другое длинное помещение. Здесь они смогли осмотреться и оглядеть себя: на робе у Тома черный треугольник, у Сары — желтый треугольник и на нем красный треугольник, как бы образуя звезду Давида. И номер, неровно вытатуированный на левом предплечье. И когда успели? У Тома — 1 184 0, у Сары — 1 184 7.

Усталый мозг отказывался соображать. Добравшись до нар, Том опустился на первую попавшую пустую полку, по-другому эту кровать язык не поворачивался назвать. Почему-то Сару поселили рядом с ним, и это его радовало.

Тело гудело, горячо горели ноги, а глаза отказывались закрываться, количество адреналина в крови явно зашкаливало, и мальчика охватывало странное возбуждение. Он ничего не понимал — как он очутился здесь, когда был в приюте? Неужели... в него угодила бомба, и он просто умер и попал в ад? Вот только что-то он реалистичен... Что-то подсказывало ему, что умершие не испытывают такого. И на сон все это тоже не похоже. Яркая вспышка понимания пронзила его сознание, оглушая и ослепляя: он аппарировал из-под рушащегося здания и угодил куда-то на вражескую территорию. А как ещё объяснить то, что с ним произошло? Вот только... почему ему восемь, а не пятнадцать? Он что, попал в прошлое? От ужаса он не мог даже скулить.

Их выстроили на полу барака по какому-то странному принципу. Вокруг них суетились, на первый взгляд, тоже заключенные, только взрослые, но у них были плетки, а значит, они были страшными. Детей было не так много, как ему поначалу показалось, они все были разного возраста, но было что-то, что их роднило...

Перед ними встал стройный немец, упакованный в черную форму. От его чистенького, сытого вида Тому становилось плохо. Немец произнес длинную речь, но Сара побоялась переводить мальчику, потому что всех, невнимательно слушающих, сильно били. Их крики и взвизги, иногда под аккомпанемент странных вспышек, доносились отовсюду. Наконец немец договорил и ушел, печатая шаг железными подковками сапог. Сара начала торопливо говорить:

— Немец сказал, что мы все рабы и должны быть уничтожены, но в нас есть искра каких-то «особых способностей», и потому мы будем работать на благо Великого Рейха. Нас будут кормить, от нас требуют во всем слушаться, иначе — наказание и смерть.

Заметившая шепчущую девочку, женщина в черной униформе что-то крикнула, наставив на Сару черную палку, и Том с ужасом узнал заклинание «Круцио», которое ему не так давно показали. Сара упала на пол, отчаянно визжа, и тогда Том почувствовал, что что-то горячее течет по ноге. Сразу же за этим сумасшедшая, ни с чем не сравнимая боль охватила его и держалась вечность. В конце концов и это закончилось, и их отвели на обед. Кушать можно было только по команде, без команды следовало наказание. Обед состоял из очень плохо пропеченного хлеба и похлебки, в которой можно было найти траву, какие-то косточки, червей, жуков, а иногда и овощи.

Том понял, что немецкие маги отфильтровали детей-волшебников, и теперь он в их власти. Сначала он думал, что это чистокровные волшебники, но какой же ужас он испытал, узнав, что все маги-гестаповцы в этом лагере — магглорожденные. Даже ни одного полукровки не было, в отличие от заключенных. Это было ужасно, но Том еще не мог понять, насколько.

Так шли дни, пока однажды их не начали вызывать по одному в блок номер 46...

_____

* Кто ты? Ты не еврей? Немедленно отвечай! (нем.)

** Где твои родители? Скажи мне хотя бы свое имя! (нем.)

*** Господин полицай-вахмистр, он явно немой, мы должны его утилизировать (нем.)

Нацистская Германия инвалидов уничтожала — это исторический факт.

**** Да, вы правы, мы пошлем его... (нем.)

***** Государственная тайная полиция, через которую проходили политические заключенные и все иностранцы. Чаще всего машины именно этой принадлежности являлись транспортом в концлагерь или на уничтожение.

Блок номер 46

Это место было чистым, стерильно-белым, напоминало больницу. Взрослые ходили все в белых халатах, что не скрывало их черную форму. В лицах не было злобы, только сосредоточенное выражение человека, делающего свою работу. Тома раздели и уложили на холодный блестящий стол, привязав руки и ноги. Страх затопил все его существо, но завтрака сегодня не было, потому было трудно понять, что больше тревожит мальчика — страх или голод.

— Der Werkstoff ist bereit*, — гавкнул один из взрослых.

С этой фразой, странно похожей на лай собак за окном, началось то, ради чего Тома привели в блок. Никакой ребенок не может описать все те пытки и издевательства, через которые проводили маленького заключенного жестокие магглорожденные маги, сколько боли ему пришлось испытать, сколько слез и крови утекло. Страх и боль стали его верными спутниками, казалось бы, навсегда.

Так тянулись дни и недели, проходили даже месяцы. Неожиданно стало холодно, и дети вокруг начали умирать, когда их осталось едва ли полтора десятка, вдруг стало теплее, а потом и совсем жарко. Том и Сара держались вместе, стараясь поддержать друг друга, и даже возвращаясь из пыточной блока 46, они находили силы друг для друга. Но Том и тут сумел проявить свою натуру...

Однажды Том увидел, как другой мальчик прячет украденный кусочек хлеба для своей младшей сестры и, будучи в блоке, во время «процедур» рассказал об этом, за что ему дали тарелку каши и прекратили процедуры на тот день. Кашу он, давясь, выхлебал и вернулся в блок даже на своих ногах. Сара пыталась что-то спросить, но Том понимал, что если он признается, то не переживет ночи. Так Том начал «помогать» немецким властям, получая за это гораздо более лояльное отношение и меньше боли. Как Том мог рассказать? Сара его научила немецкому языку... Так немцы узнали, что Том не немой, и сменили ему треугольник на робе с черного на синий.

А с мальчиком, про которого рассказал Том... Конечно же, его казнили... Конечно же, жестоко... Гестаповцы иначе просто не умели. Их выстроили на улице, рассказали о проступке и... И дети вынуждены были смотреть, как здоровенные овчарки рвут маленькое, уже не кричащее, тельце. Следующей ночью умерла и сестра того мальчика...

Странно, но Том не чувствовал никаких угрызений совести, ему было важно выжить. Мальчик медленно превращался в звереныша, только не волка или льва, а в шакала... Через некоторое время ему разрешили самостоятельно пытать провинившихся детей, которых затем «утилизировали» в крематории. Сара абсолютно не знала об этой стороне его жизни. Потому и продолжались дни. Кроме блока 46, детей водили на «работу» — таскать уголь для крематория, перекладывать трупы и складировать костяки. А девочек постарше, у которых начало расти спереди, забирали на работы в «KZ-Bordell»**, откуда те возвращались сломанными куклами.

Во время эпидемии дезинтерии их осталось буквально семеро, и тогда в барак привезли еще детей, которые также умирали каждый день, только что-то хранило их с Сарой. Может быть, магия, а, может, и что-то другое. Каждую ночь Сара молила своего Бога о мести. А Том молиться не умел, потому что ни в кого не верил...

Так плелись дни за днями, пока однажды, Сара не попалась желающему необычных развлечений взрослому... На ее громкий визг Том отреагировал сразу же и, не задумываясь ни на секунду, кинулся на обидчика Сары. А потом была только боль. Много, очень много боли, сводящей с ума. Боль, темной пеленой закрывшая все, что происходило.

Первое, что увидел Том, когда боль схлынула, была искалеченная Сара, лежащая на полу чего-то, похожего на душевую. «Газовка», — догадался Том, но сил не было. Как мог нежно обняв Сару культями отрезанных кистей рук, он прижал ее к себе. Ее губы шевельнулись:

— Говорят, это совсем не больно, просто нужно немножко потерпеть... И не будет ничего — ни боли, ни лагеря, ни голода...

— Прощай... — даже на плач сил уже не оставалось. Но последние слова Сары стали последними в этом мире:

— Ich liebe dich***

С громким лязгом погас свет.

***

Том панически боялся смерти и, конечно же, не хотел умирать. Истошно завизжав от осознания пришедшей гибели, Том открыл глаза, обнаружив себя в уже почти забытом помещении. «Больничное крыло, — пришло осознание. — Нас спасли?» Том попытался приподняться, приподняв руками одеяло, и его накрыло еще одним осознанием: «Руки! У меня есть руки!» Все погасло перед глазами. Сквозь тьму пробился лучик света и голос. Слова, сказанные не по-немецки, сначала были совсем непонятны, но потом их смысл начал достигать истерзанного сознания Тома.

— Мистер Реддл, как вы себя чувствуете? Вы слышите меня?

Глаза распахнулись, свет ударил по ним, вызвав невольный стон. Медиковедьма отшатнулась — столько ужаса и боли она еще не видела в своей жизни. Лежащий перед ней подросток с нескрываемым ужасом смотрел на ее одеяние. Так как медиковедьма контактировала с магглами, то на ней остался белый халат, который, видимо, и вызвал реакцию пациента. Обнаружив, что Том вполне осознанно лупает глазами, она сказала:

— Я позову директора, хорошо?

— Jawohl****... то есть, да, конечно... — Том ответил, как привык, но очень тихо, так что медиковедьма не вполне расслышала первое слово. Пока ее не было, Том думал о Саре — могли ли и ее спасти? Он решил обязательно это выяснить.

Через некоторое время в больничное крыло вошел директор Диппет, сосредоточенный и важный. Непонятно чем он напомнил Тому вальяжного начальника лагеря, отчего подросток сжался, избегая поднимать взгляд.

— Молодой человек, вы провели в больничном крыле длительное время. Я хочу знать, что погрузило вас в более чем двухмесячный сон!

— Я... я не знаю... хе... господин директор, — отвечал Том, не пытаясь анализировать.

— Будьте уверены, я выясню это, — жесткий тон директора не предполагал ничего хорошего. Приказав Тому восстанавливаться, он покинул больничное крыло. Том попробовал расспросить медиковедьму, но выяснил только лишь то, что обнаружили его спящим в его комнате, и никого больше вокруг не было. Том провел в своем странном сне два с половиной месяца, и сейчас уже приближается конец августа.

Это означало только то, что вся его жизнь в лагере была сном и ничего этого не было. Не было пыток, голода, издевательств и газовки. Не было черного дыма крематория и криков умирающих от страшных болезней. И не было Сары... единственной волшебницы, которую он мог назвать своей семьей.

Все было так, но что-то не давало ему покоя. И это даже не то, что он сильно исхудал, превратившись в скелет, не появившееся знание немецкого языка, а странные шрамы на коже, слагавшиеся в цифры лагерной татуировки. Но до конца дней своих Том не мог забыть этих дней.

Прошли годы становления Лорда Волан-де-Морта, и он узнавал... О том, что Бухенвальд существует. О том, что его сон во многом — правда. И о Саре он узнал. Нашел ее имя в Книге Памяти и долго плакал на общей могиле замученных. В какой-то момент он даже хотел остановиться, но, вспоминая гнусные рожи гестаповцев, он не мог. Гуляя по музею, в который превратился лагерь, он узнавал бараки, крематорий и страшный блок номер 46...

И он принялся строить свою месть, уподобившись палачам. Убивая и пытая, проливая кровь детей, делая все то, чему был свидетелем. И не раз его людям кричали злое «фашист!», но все это не могло остановить сошедшего с ума маньяка до того дня осенью 1981 года, когда заклятие, направленное в ребенка, отразилось в него, лишая тела.

В ту ночь он не сразу улетел куском души в Албанию, нет. Смерть дала возможность ему увидеть и поговорить с разными людьми. Именно Смерть предрекла ему окончательную гибель без возможности родиться вновь. Именно Смерть позволила поговорить с Сарой...

— Я так искал тебя повсюду...

— Ты изменился, Том...

— Я отомстил за нас!

— Нет, Томас, ты уподобился гестаповцам...

— Нет! Я мстил! Они все пожалели!

— Том, не надо обманывать себя... Ты такой же, как они. Убийца!

Сара пропала в мареве, не давая Тому оправдаться, и из тумана на него начали идти все те, в чьей смерти он был виноват... И дети из концлагеря, которых он предавал, и взрослые, которых он мучил, и даже те, кого он принес в жертву... Они шли и смотрели на убийцу, ставшего палачом. Том взвыл от страха и умчался бесплотным духом...

____

* Материал готов (нем.)

** Лагерный бордель (нем.)

*** Я люблю тебя (нем.)

**** Согласие и/или подтверждение приказа в немецкой армии. Дословно — «слушаюсь».