Эпилог

Прошло три дня.

Три бесконечно долгих, ползущих сквозь плотный туман скорби дня. За окном над Империей висело тяжелое небо — глухое, серое, как свинец, разлитый по горизонту. Словно сама природа перестала дышать, отдавая дань тишине, в которую провалился замок после трагедии. В воздухе чувствовалась непогода, и ветер бился в стекло с настойчивостью живого существа, как будто пытался пробиться внутрь, чтобы напомнить: всё только начинается. Мир ещё не залечил своих ран, а новая боль уже стояла на пороге.

В покоях Владыки было так же холодно, как и снаружи. Служанка тихо и быстро поправляла галстук на шее Леонхарда. Её пальцы дрожали, но она не прерывала своей работы. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах — в этих уставших, затуманенных глазах — застыло что-то такое, отчего хотелось отвернуться и исчезнуть.

Когда служанка закончила, он даже не посмотрел на неё. Просто стоял, словно статуя, пока шаги удалялись за дверью. Потом медленно подошёл к окну, и, скрестив руки за спиной, уставился на затянутое облаками небо. Грозовые тучи ползли по горизонту медленно, тягуче, собираясь в завесу, угрожающую обрушиться в любую минуту. Леонхард не отрывал взгляда. Он смотрел, как в серой глубине неба разгорается предгрозовая молния, и думал, что никогда прежде не чувствовал такой опустошённости.

Его сердце, как это небо, было затянуто мраком. Он вспоминал каждый момент, как образы на потускневших витражах, с той минуты, как Доминик вошёл в тронный зал. Он вспоминал запах крови, грохот дверей, ошарашенный взгляд Айзека, крик Крэса, тело которого всё ещё не было предано земле. Всё было слишком свежо, слишком болезненно. И всё это — результат его слабости.

Он провалился там, где должен был стоять. Он промедлил, когда должен был защищать. Он сражался, но не успел. Не понял вовремя. Не принял меры. А теперь всё, что ему осталось — нести. Нести эту вину, как корону, от которой не избавиться, как от тяжести, врезавшейся в кости. Он думал о брате — о Коте, который больше не смеётся в его присутствии, а смотрит исподлобья, молча, как будто разом повзрослел на десяток лет. Он думал о Розарии, в чьих глазах поселился страх, — и не только за ребёнка, но и за него самого.

Дождь не начинался, но его уже чувствовали. Всё вокруг будто затаило дыхание. Мир замер на грани. Он не станет прежним. Уже не станет. Ни для него, ни для Коты. Ни для тех, кто пережил ту ночь. И Леонхард знал — он тоже больше не тот. Что-то внутри сломалось без возможности починить. Остался только он — и эта непрошенная власть. Сила, которая не спасает, а разрушает. Голоса из прошлого, что снова требуют крови. И путь, от которого не свернуть. Он не имел права оплакивать. Не имел права отступать. Потому что, пока грозовое небо давит на плечи, пока под этими тучами ещё дышат те, за кого он в ответе, он обязан стоять.

Он провёл ладонью по стеклу и закрыл глаза. Пусть буря хлынет. Пусть хлынет не снаружи — в нём. И если с ней придёт очищение, он примет её. Но если принесёт только разрушение — он переживёт и это. Потому что по-другому больше нельзя.

Его самобичевание прервали негромкие шаги — размеренные, наполненные слабой, но упрямой решимостью. Послышался тихий, почти шепчущий, но по-прежнему спокойный голос:

— Всё уже готово... Идём, Леонхард.

Айзек вошёл в покои, хромая и тяжело опираясь на трость — черную, с узорами, украшенную изумрудами. Каждый его шаг отдавался эхом в высоких стенах зала, и с каждым шагом Леонхарду становилось труднее дышать. Он опустил голову, сжал челюсть, прикрыл глаза, будто пытаясь отгородиться от мира. Услышать голос друга — было как глоток воздуха в удушливом пространстве. Но видеть, как тот с усилием сжимает рукоять трости, сдерживая боль, — невыносимо.

Если во всём остальном он ещё мог винить Доминика, то в этой ране, в этой нескончаемой муке, имя виновного было одно. Его. Повелитель Смерти сломал человека, который был рядом с ним всю жизнь. Человека, которому он доверял, как себе. Сделал его калекой. Возможно — навсегда.

— Остальные уже собрались, — продолжил Айзек, поправляя монокль, стараясь говорить легко, почти буднично, словно всё это не имело значения. — Ждём только тебя.

В его голосе не звучало обиды. Он не упрекал, не обвинял, не пытался давить на чувство вины. Но в глазах — в глубине взгляда, скрытой за стеклом монокля, пряталась тревога. Он видел, как Леонхард медленно, мучительно уходит внутрь себя, зарываясь в боль, и знал, что не имеет права вытаскивать его силой. Ему нужно было время... Но не сегодня.

— Леонхард... — Айзек подошёл ближе, неуверенно положил ладонь на его плечо. — Ты нужен всем нам. Если ты отсидишься тут, ты больше никогда не сможешь увидеть его...

— Почему?.. — прошептал Владыка, и голос его был таким тихим, будто обращался не к другу, а к самому небу.

Айзек открыл рот, собираясь ответить, но не успел — Леонхард продолжил, не дожидаясь слов:

— Почему я не распорядился написать его портрет? Хоть один. Не для себя. Не для истории. Хотя бы для Коты... Он будет расти, и память об отце рассеется, сотрётся, исчезнет в этой бесконечной пыли дворцовых коридоров. Я... знал, что так может случиться. И всё равно — не сделал.

— Ты не знал... — тихо произнёс Айзек, уже зная, как мало в этом утешения.

— А должен был сделать так, чтобы этого не случилось! — резко, срываясь, выкрикнул Леонхард.

Айзек понял — ещё секунда, и его друг сорвётся окончательно. Сжимая зубы, он быстро шагнул вперёд, обнял его крепко, со всей силой, что осталась в уставшем теле.

— Тихо-тихо... — прошептал он. — Ты не виноват. Слышишь? Ты сделал всё, что мог. Крэс отдал жизнь не потому, что ты слаб, а потому что ты — его сын. Так поступают отцы. Это... нормально. Не нормально, когда отцы переживают своих детей. Он спас тебя, чтобы ты жил. Чтобы не стал тем, кто сам себя хоронит при жизни. Он хотел бы, чтобы ты был сильным. Для Коты. Для себя. Для нас всех.

На мгновение в покоях стало тихо. Даже дождь за окном задержал дыхание, будто прислушиваясь. Леонхард стоял, уткнувшись лбом в плечо Айзека, стиснув кулаки. Он не плакал. Но дыхание его сбивалось, будто в груди его бушевал шторм. Он был на грани. Но не падал.

— Идем..., - тихо прошептал Повелитель Смерти, отстраняясь и делая уверенный шаг вперед.

Леонхард шел медленно, выверяя каждый шаг, словно нес на плечах невидимую тяжесть, которая с каждой минутой становилась всё ощутимее. Он намеренно не ускорялся — давал Айзеку возможность поспевать, не задевая его раненой гордости. Держал спину прямо, будто кости вытесаны из мрамора, старался сохранить величие, как и подобает Повелителю Смерти, но лицо его выдавало всё. Сдержанный, хрупкий, почти детский трагизм в глазах говорил громче любых слёз: он был на грани. Один взгляд на него — и становилось ясно, что стоит ему оступиться, и всё рухнет. Он больше не прятал боль, она проступала в каждом движении, в каждом мимолетном вздохе.

На пути Владыки рабы и придворные с уважением расступались, низко склоняя головы. Никто не смел смотреть ему в лицо. Кто-то торопливо восстанавливал разрушенные участки замка, не разгибая спины. Кто-то пробегал мимо с кипой документов. Кто-то — с ведром и тряпкой — ползал на коленях, оттирая запекшуюся кровь с пола. Но все, от мала до велика, будто сговорившись, хранили молчание. Никто не проронил ни звука. Ни одного слова — из страха, из сострадания, из понимания: сейчас даже случайный взгляд может стать искрой, подожжённой в сердце горой пепла.

Позади, едва поспевая, шел Айзек. Он держался за трость, старательно не хромал, словно хотел доказать — он всё ещё крепок. Но глаза его были опущены, как у раненого зверя, не желающего показывать слабость на людях. Он молчал. Потому что знал — слова ничего не изменят.

Леонхард вышел на улицу, и в ту же секунду его лицо обдало прохладным, почти ледяным ветром. Когда-то подобное ощущение приносило ему покой — ветер очищал разум, освобождал от тяжести мыслей, дарил умиротворение. Природа будто принимала его, как часть себя. Но не сегодня. Сегодня этот ветер был чужим. Он не приносил облегчения, не ласкал кожу, а напротив — напоминал о пустоте внутри. Он словно дул сквозь дыру в груди, оставленную утратой, которую нельзя залатать ни временем, ни силой, ни даже магией. Утратой, которую Леонхард ощутил впервые.

Каждый шаг, что он делал по каменной дорожке, отзывался глухой болью в сердце. Его сапоги глухо стучали по плите, отдаваясь эхом, и с каждым шагом он чувствовал, как в груди туже затягивается петля. Он не спешил потому что знал - это шествие, несущее на себе вес прошлого. Он шел на встречу последствиям всего, чем был. Всего, кем стал. Всего, что разрушил и не смог сохранить.

Он шел хоронить собственного отца.

У гроба уже собрались все, кто был тесно знаком с Крэсом, кто знал его не по рассказам, а лично, кто ощущал его тепло или молчаливую заботу. Те, кто так или иначе стал частью его жизни... и теперь стал свидетелем её конца. Среди них — жена Леонхарда, Розария, державшаяся прямо, но явно с усилием. Её лицо не дрожало, но глаза — уже были полны слёз. Она не всхлипывала, не позволяла себе слабости — она лишь покачала головой при виде мужа и, закусив губу до крови, продолжала стоять, цепенея. Рядом с ней — Кота. Мальчик, потерявший своего отца. Он не мог сдерживать слез. Его тихие, искренние рыдания пронзали воздух куда больнее громких криков. Он стоял прямо перед деревянным гробом, словно надеясь, что, если будет достаточно близко, сможет услышать изнутри знакомый голос... но тот молчал. Навсегда. Девушка лишь сжала его за плечи — крепко, твёрдо, молча. Это было единственное, что она могла ему сейчас дать.

Чуть поодаль стоял Рюо. Он опустил голову и не двигался, как будто бы окаменел. Но когда появился Леонхард, он поднял глаза, выпрямился, и на его лице заиграли другие черты — сильные, мужественные, но пропитанные горечью. Он потерял брата. И, в отличие от остальных, не знал, мёртв тот или жив. И это незнание — было даже страшнее смерти.

Леонхард остановился на полпути. Его взгляд застыл на гробе. Он не мог сдвинуться с места. Не потому что не хотел — просто тело не слушалось. Смерть, которой он повелевал, вдруг оказалась сильнее него. Она вырвала у него отца, не спросив разрешения, не оставив выбора. Он, Повелитель Смерти, в этот момент не был её господином — он был жертвой.

Айзек не стал говорить ничего лишнего. Он лишь подошёл сбоку, положил руку на плечо и негромко, почти на ухо, произнёс:

— Иди.

Это был не приказ, не просьба — это было разрешение. Напоминание, что он не один. Леонхард кивнул и, будто выныривая из собственной боли, медленно сделал шаг. А затем ещё один. Каждый шаг словно отрывал кусок от сердца, но он продолжал идти, к своим — к тем, кого нужно было поддержать... и к тому, кого нужно было проводить в последний путь.

Айзек же остался рядом с Рюо. Он встал молча, на шаг позади, просто рядом — как бы говоря без слов: "я тут". Он знал, что Леонхарду сейчас будет к кому прижаться. У него есть брат, жена. Но у Рюо — не осталось никого. И это чувство Айзек знал слишком хорошо. Он вспомнил, как когда-то сам стоял вот так же, один, над телом отца. И как хотел тогда, чтобы кто-то просто положил ему руку на плечо... хоть на секунду.

— Крепись, — прошептал он, глядя в сторону. — Пока нет доказательств — нужно верить.

— Верить... да... — отозвался Рюо хрипло. Без надежды, но с благодарностью. Айзек заметил это во взгляде и понял: даже одного слова, сказанного вовремя, иногда бывает достаточно, чтобы спасти человека от окончательного падения в темноту.

Заметив брата, Кота резко обернулся и, не сдерживаясь больше ни на секунду, бросился к нему. Его маленькие руки обвили торс Леонхарда, будто пытаясь спрятаться от всей той боли, что навалилась слишком внезапно и слишком тяжело. Он не просто плакал — он рыдал так, как могут рыдать только дети, когда рушится их мир, и единственное спасение, что остаётся — старший брат, которого он боготворил и к которому сейчас прильнул, как к последней опоре. В его рыданиях звучал безмолвный крик: "Пожалуйста, скажи, что это сон... что всё вернётся... что он не умер... Разбуди его!"

Но Леонхард не мог. Он не мог подарить брату лживую надежду. Он не мог воскресить мёртвого. Всё, что он мог — чувствовать, как сердце мальчика бьётся рядом с его собственным. И ненавидеть себя — за то, что не уберёг. За то, что оказался слабым, за то, что не спас отца. И за то, что теперь не может даже унять слёзы собственного брата.

Розария стояла рядом, сжав кулаки, пока взгляд не натолкнулся на лицо мужа. Молча, осторожно она взяла его за руку, прижалась к плечу, спрятав лицо. Она не всхлипывала, но слёзы, тонкими, бесконечными струйками, текли по щеке, пропитывая ворот платья. Она, как и Кота, искала в нём опору, даже если не осознавала этого. Даже если всего мгновение назад ей казалось, что она должна быть сильной.

Леонхард чувствовал их прикосновения, чувствовал, как они ищут в нём то, чего он сам сейчас не имел — силы. Но вместе с этим он вдруг понял: их боль больше его. И от этого его собственная вдруг отступила. Не исчезла — нет, — но отступила, дав место долгу. Сейчас не время сожалений. Сейчас он должен быть не Повелителем Смерти, не Божеством, не Владыкой, а просто — старшим братом, мужем... сыном.

Он обнял их крепче, заключив в объятия, словно стремясь не дать миру ранить их ещё сильнее. Его взгляд не отрывался от гроба. Там лежал человек, который, пусть и с опозданием, стал ему отцом. Которого он не успел как следует обнять, не успел поблагодарить, не успел... ничего.

— Я... — попытался он что-то сказать, но голос сорвался. Не было слов, которыми можно было бы всё исправить. Не было фраз, способных перевесить боль. Да и не нужно было сейчас оправдываться. Он понял: не в словах суть. В поступке. В присутствии.

Он вдохнул глубже и, собрав в себе остатки воли, прошептал с почти нечеловеческой мягкостью, обращаясь сразу к ним обоим:

— Я рядом...

И впервые за всё время он произнёс это не как Повелитель Смерти. А как Леонхард. Просто Леонхард.

***

Повелитель Смерти шагнул в кабинет, где царила привычная тишина. Здесь, за толстыми стенами, он надеялся остаться один — наедине с мыслями, тяжёлыми, как свинец, неотступными, как тень. Он медленно прошёл вдоль стен, машинально скользя взглядом по старинным канделябрам, вытертым корешкам книг и величественным портретам, где запечатлён был он сам.

Когда взгляд его остановился на тетради в кожаном переплёте, аккуратно лежавшей у края стола, в нём что-то дрогнуло. Он взял её в руки и, не раздумывая, подошёл к письменному столу. С глухим стуком бросил её на деревянную поверхность, сел в кресло и открыл первую страницу. Перо легло в пальцы, но... движение так и не последовало.

Он застыл, словно что-то удерживало его руку. Что он хотел написать? С чего начать? С вины? С боли? С прощания? Или, быть может, с попытки объяснить самому себе, кем он стал после всего? Он не знал.

Перо дрожало в пальцах.

"Запись первая.

Дорогой дневник,

Пишет тебе Повелитель Смерти, чьё имя войдёт в историю, как Леонхард.

Сегодня я похоронил своего первого отца.

Почему я называю его «первым»? Потому что, пожалуй, история никогда не знала Повелителей, у которых был бы отец в привычном смысле. И вот он мёртв.

Я до сих пор не могу понять, как это допустил. Его смерть... словно удар, выбивший у меня землю из-под ног. Только теперь я по-настоящему понял, что значит потеря. Боль, сжимающая грудную клетку изнутри, будто бы воздух вдруг стал тяжелее. Я больше не смогу быть прежним. Это чувство — необратимо.

С детства я знал: всё, чего я захочу, будет исполнено. Мир вращался вокруг меня, а я даже не задумывался о том, как он устроен. Я рос в роскоши, в безнаказанности, в абсолютной уверенности в собственной исключительности. Мне казалось, что это и есть истина. Что все остальные созданы лишь для того, чтобы служить. Тогда... зачем мне меняться? Зачем стараться?

И теперь — вот итог. Война, угроза восстания, боль моих близких, сломанная судьба младшего брата, смерть отца.

Айзек хромает. Розария плачет. Кота рыдает у гроба. И всё это — на моей совести.

Я слишком поздно понял, что власть — это не игрушка. Это крест.

Иногда я думаю: если бы я с самого начала делал всё правильно... изменилась бы моя судьба? Уберег бы я отца? Предотвратил бы слёзы своей жены и брата? Я не знаю. Теперь это уже не имеет значения. То, что сделано, не вернуть.

Айзек... Прости меня. Я так и не был рядом, когда умер твой отец. И вот — история повторяется. Только сейчас на твоём месте оказался я. Но я хочу её исправить. Я обязан.

Есть ещё одна вещь, что не даёт мне покоя. Моя "истинная форма". С тех пор как она впервые проявилась, я больше не контролирую себя в эти моменты. Я словно становлюсь чужим, будто кто-то другой смотрит моими глазами, действует моими руками. Я боюсь. Не за себя — за них. За семью. За людей, которых ещё не успел потерять. Если я сорвусь — кто пострадает в следующий раз?

Я всё чаще вижу фрагменты прошлого. Становление Вестериана — того, кто был до меня. Второй Повелитель Смерти. Его поступки... ужасают. Я видел, как он убил свою мать. Ради власти? Но она ведь и так бы стала его. Зачем? Что случилось между ними, что подтолкнуло его к такому?

В одном из снов из её груди выпал кристалл... красный, как у Доминика. Мне кажется, это не совпадение. Возможно, именно с этого началась история нашего падения. Возможно, Вестериан совершил ошибку, за которую расплачиваюсь теперь я. Или это уже моя собственная?

Империя висит на волоске. Доминик не остановится. Пусть мы одержали победу в бою и разгромили его войско, которое, как оказалось, клянется, что ничего не помнит, война не окончена. Если он завладеет той силой, что живёт во мне — мир падёт. Я обязан его остановить. Обязан собраться.

Я также подверг наказанию всех, кто помог свершиться тому, что свершилось. Куда смотрели Судьбоносцы? Почему не предупредили меня о том, какие козни строятся за моей спиной? Это их работа! Они допустили оплошность, из-за которой погиб отец! А виноват... я.

Ещё, что интересно, сразу после всех этих событий аудиенции у меня попросили дворцовые рабы. По настоянию жены я не смог отказать. Они рассказали, что этот самый Лорд Таорель Доминик уж слишком сильно похож на одного раба, что ошивался здесь несколько лет подряд. Он приходил, появлялся на глазах моих рабов, и уходил в неизвестность. Его описывали, как доброго, отзывчивого малого, всегда готового прийти на помощь, и никто даже подумать не мог, что это за человек на самом деле. И имя его - Лиам. Розария, помнится, побледнела в лице, услышав его.... Он был у меня под носом, а я упустил его. Как я мог так облажаться?

Я больше не могу позволить себе слабость. Отныне я должен тренировать не только тело, но и волю, разум. Должен стать щитом для Коты, опорой для Айзека, плечом для Розарии. Я не знаю, сколько времени у меня есть, но каждый миг должен быть прожит осознанно. Потому что если я снова ошибусь... вторых похорон я уже не переживу.

Это не покаяние. Это обещание.

Леонхард.

Повелитель Смерти."

ВТОРОЙ ТОМ В НОЯБРЕ !!!