Глава 45. Настя.

В комнате царствовала звенящая тишина, в которой надоедающе тикали наручные часы. С улицы были слышны лишь изредка проносящиеся машины. Я положила часы на письменный стол. Все уже ушли из квартиры: дети в школу, старшие на работу. Я же осталась, притворившись больной.

Так тихо. И так спокойно. Прям как я люблю.

Представляю, какая вонища тут будет через несколько часов, поэтому я пожгла благовоний и шалфей, понимая, что единственная отрицательная энергия исходит от меня.

Ещё лет с одиннадцати я начала понимать, что моя жизнь — далеко не сахар, и иногда, без какой-либо серьёзности, думала, как было бы здорово со всем покончить раз и навсегда. Однако, со временем, проблем становилось только больше, а моя нервная система всё более хрупкой, и моё сознание уже цеплялось за ту самую идею. Первый раз такая мысль пришла ко мне в июне, и тогда я со страхом её отбросила. Меня пригласили на обычную вечеринку, конечно, мне показалось это подозрительным, но мне с приглашением написала девочка из параллели, с которой у меня были хорошие отношения. Хоть я и не любила мероприятия такого типа, потому что это отнимало много энергии, я согласилась, ведь там должен был быть он. Никто ещё тогда не знал, что я что-то к нему чувствовала, ведь я и не лезла к нему, и не бегала от него. Я была серым пятном, и никому не было до меня дела.

Прям чего-то нового и выделяющегося в гардеробе у меня не было, поэтому я надела джинсы с футболкой — удобно и неброско. Погода была не очень, поэтому сверху я накинула кардиган, в котором пару раз приходила в школу.

По адресу, который мне скинула та девочка, была обычная квартира. В подъезде был слышен лишь приглушённый шум от их «вечеринки», но когда я открыла дверь, то на меня обрушился шквал басов и музыки. Я прошла внутрь — в гостиной происходило всё главное действие. Окна были зашторены, на столе стояли пластиковые красные стаканчики, бутылки с газировкой и чем-то лёгким, мигали красный, синий и зелёный цвета, исходящие от множества гирлянд, а людей было человек пятнадцать, которых комната могла вместить. От такой обстановки меня начало мутить, а музыка нагнетала ещё больше. Мой нос поморщился.

Зачем я вообще сюда пришла? Точно! Я взглядом начала искать его, но из-за темноты и мигающего света было трудно разглядеть лица людей.

— Ты пришла! – меня кто-то схватил за локоть.

На меня смотрела та девочка и улыбалась, одной рукой она держала меня, а в другой был стакан с чем-то.

— Будешь? – она подняла стакан повыше, предлагая мне.

— Что это?

— Сидр.

— Нет, спасибо, – я слабо улыбнулась. – Мне что-то нехорошо, не хочется сегодня пить.

Не то, чтобы я не доверяла ей, но в незнакомом месте лучше быть настороже. Не знаю, поверила она мне или нет, но улыбка с её лица не пропала, и она кивнула головой.

— Расслабляйся, думаю, тебе не комфортно тут одной, поэтому я скоро подойду, – она помахала мне и ушла.

Я же огляделась, нашла диван в самом углу комнаты, села и зависла в телефоне. Как только я приземлилась на диван, то сразу поняла, что приходить сюда было ошибкой. Из знакомых тут только эта девочка, пить не хочется, еды здесь нет, такие «тусовки» не по мне. Посижу часик ради приличия и уйду в гараж, хоть там и никого нет, потому что все заняты: Даня уже два дня играет в свой компьютер; Коля с родителями неделю назад уехал в Анапу и кроме нытья о том, как его задавили на пляже или в море, от него ничего получить нельзя; а Саша весь день работал в приюте. Лучше побыть в одиночестве, чем в месте, где я чувствую себя лишней.

Но вдруг со мной рядом снова села она и снова со стаканом. На этот раз в нём была газировка. Мы с ней говорили о разном, она интересовалась моими хобби и развивала темы разговора. У меня никогда не было близкой подруги, я и не претендовала на дружбу с ней, но во мне появилось непреодолимое желание с ней сблизиться. Быстро не комфортная обстановка стала приятной, и я была словно в неплохой дрёме, которая, к сожалению, резко оборвалась.

Дальше было то, что я хотела бы забыть навсегда. Эти воспоминания не столько приносят мне боль, сколько отвращение и презрение к самой себе за наивность.

Подошёл он, пока мы с той девочкой мило беседовали. Он позвал меня в одну из комнат, где хотел поговорить. Но о чём? Мы с ним не знакомы, даже не из одной параллели, у нас от силы четыре общих учителя... А может? Из-за света не было видно, что я покраснела. И хорошо, иначе бы сама себе дала пощёчину.

Она, улыбнулась, сщурила глаза и, попрощавшись, похлопала меня по плечу. Сначала мне было страшно. Потом эта глупая надежда, за которую мне теперь невыносимо стыдно, разожгла в моей груди огонь, который не обжигал, а грел моё сердце. Как бы мне ни было неприятно это осознавать, но я действительно надеялась, что он признается мне в симпатии. Какой кошмар. Я была такой дурой, хотя думала, что многое пережила и достаточно набралась ума.

В комнате не было источников света, но окно не было зашторено, на улице уже стояли сумерки, и помещение заполняла синева. Он зашёл первым и уже стоял и ждал меня. Как же у меня тогда тряслись колени; увидели бы в таком состоянии парни, сразу бы засмеяли. Он повернулся, улыбнулся мне и подошёл ближе. Вспоминая, я чувствовала, как по моим рукам пробегали мурашки — в слабом свете его улыбка была какой-то маньячной, но тогда, из-за кружившейся от симпатии головы, я ничего не заметила.

— Рад, что ты всё-таки пришла, – его голос был ниже на тон обычного. – Знаешь, Насть, не знаю даже, как начать... – он потёр руку другой. – Как тебе тусовка?

— Ничего... Я никогда не была раньше на таких мероприятиях... – мой голос дрожал, а на лице была улыбка, которая, если бы я её не удерживала, могла растянуться до ушей.

— Да? Хотя, чему я удивляюсь. Ты такая необщительная и незаметная, тихоня, – он положил мне руку на плечо. – Я бы тебя никогда не заметил, но хорошо, что, вопреки обстоятельствам, когда-то обратил на тебя внимание. Понимаешь, ты не такая, как все, не похожа на них. Наверно поэтому... – он опустил голову и отвернулся, будто пытаясь себя пересилить. Я слышала, что он состоит в актёрском кружке. – Ох, мне так странно об этом говорить, чувствую себя последним дураком. Настя, – он заглянул в мои глаза, – ты мне нравишься.

В тот момент моя голова чуть не лопнула от переизбытка эмоций. Я не верила своим ушам и стояла с округлёнными от удивления глазами.

— Извини?

— Мне так никто никогда не нравился, – он положил свою руку мне на талию и притянул к себе.

— Погоди...

Вдруг в голову что-то ударило, и ноги подкосились. Я мгновенно почувствовала слабость во всём теле, и оно обмякло. В тот момент меня накрыло волной ужаса, и я словно прозрела. Я начала вырываться, но ничего не выходило — он крепко меня держал. Я слышала о таких ситуациях, но наивно думала, что никогда сама в такую не попаду. Несмотря на свой постепенно затуманивающийся разум, я лихорадочно пыталась сложить картину. Единственное, что я ела сегодня — каша быстрого приготовления, в качестве которой я была уверена.

Та газировка.

Что она туда подмешала? Неужели они в сговоре? Но для чего?

— Уйди от меня! – я выставила руки и положила ему на грудь, пытаясь оттолкнуть от себя.

У меня кружилось всё вокруг, меня мутило, и единственное, что мне пришло в голову — вызвать рвоту, чтобы он от меня отстал. Музыка из гостиной только сильнее меня выводила на панику.

Он с лёгкостью толкнул меня на кровать, я споткнулась о ковёр и, падая, стукнулась головой о стенку. Моё туловище перевалилось и упало с кровати, я попыталась сбежать, оперевшись о руки, но ударилась лбом о край тумбочки. Я почувствовала, как из царапины, которая по ощущениям казалась немалых размеров, потекла кровь. Он схватил меня и положил обратно на кровать.

— Иди к чёртовой матери...

Он навис надо мной и улыбнулся. Свет из окна осветил его глаза, в которых блеснула кровожадность.

— Разве я тебе не нравлюсь?

Откуда он знает, я же никаким образом не выдавала себя? Было ясно, что этот мудак просто издевается надо мной. Возможно он правда сейчас сделает то, что я подозреваю. Может, он надеется, что из-за моих чувств я не смогу его сдать.

Мои брови от злости и разочарования сошлись на переносице, и я, вкладывая все свои чувства, харкнула ему в лицо. Я понимала, что за этим последует, поэтому зажмурилась.

— Ах ты дрянь!

Но вдруг проскрипели петли двери, и в комнате появилась полоска света из гостиной. Я открыла глаза. Это была та девочка с телефоном, на который она, видимо, записывала видео, с ней были ещё одна девушка из её же класса и другая, которую я видела впервые. Я с испугом смотрела на них.

— Она плюнула мне в лицо!

— Что вы устроили? – из-за того, что они мне подмешали, я была слаба и говорила тихо.

Она бросила на меня короткий высокомерный взгляд.

— Какой кошмар, ты! И ты! – она была на грани того, чтобы заплакать.

— Это не то, что ты думаешь! Это всё она! Я бы тебе никогда... я же люблю тебя и буду всегда...

Она резко повернулась ко мне и вцепилась своим взглядом в мой.

— Как ты могла?! Я к тебе как-то плохо относилась? Желала зла? Почему ты так поступила?

Что за постановочная драма, что за цирк? Мне не было стыдно, как она того хотела, я еле удерживалась, чтобы не засмеяться из-за этого абсурдного дурдома.

— Ты смеёшься? – она замолчала. – Это же ты сама мне дала газировку, в которой что-то было. Я правильно поняла? – она отвела свой ещё миг назад уверенный взгляд. – Кроме каши из пакетика я ничего не ела сегодня, – я лениво улыбнулась. – Идея хорошая, но реализация говно.

Она убрала свой телефон в задний карман штанов. Было ясно, что её оскорбило моё прямое обнародование её, наверно, как она думала, гениального плана.

— Так что тут на самом деле происходит?

— Мы решили преподать тебе урок.

Урок?

— Ты думаешь, ты самая умная? – она никогда в таком тоне не разговаривала со мной. – Ничего я не вижу, да?

— Я тебя не понимаю...

— Ты! – она вмиг стала какой-то бешеной и на грани истерики, а зрачки в её глазах уменьшились и задрожали. – Тебе же он нравится, да? Думаешь, я и окружающие настолько тупые?

Он встал с меня, и я, наконец, опираясь о прикроватную тумбочку, поднялась с кровати на ноги. Мне всё ещё было плохо, и то, что меня «разоблачили», вызвало только лёгкое разочарование. Возможно, если бы я чувствовала себя получше, то в пылу гнева начала бы спорить, что это не так, боясь за мнение третьих лиц, на которых мне было в данный момент с колокольни.

— И что? – такого ответа она не ожидала и приоткрыла рот, пытаясь что-то сказать — было видно, что она сбита с толку. – Мне должно быть стыдно за свои чувства?

— Да причём тут это?! – она топнула ногой. – Как ты смеешь тереться около него? Моего личного парня?! Ты такая тихая, от таких, как ты, и исходят одни проблемы!

— «Твоего личного»? Такой формулировки мне ещё не доводилось слышать. Он твой пёс или... хотя, – я усмехнулась, – если это всё действительно подстроено тобой, то он и правда твоя псина.

— Ты– !

— Молчи, – скомандовала она.

Видимо, то, что я назвала его псиной, было очень оскорбительно и задело его эго.

Он схватил меня за ворот и приподнял ближе к своему лицу. Он злобно смотрел на меня и тяжело дышал. От такого маленького расстояния я чувствовала его горячее яростное дыхание. Видимо, он мне, как Онегин Татьяне, нравился только из-за образа, который я составила у себя в голове. Сейчас я видела его настоящего, и мне было только смешно, но уже не с себя, а с него. Я высокомерно улыбнулась, что ещё больше его взбесило.

— Что ты хочешь устроить? Я как-то неясно выразилась? – она подошла и ударила его по руке, после чего меня поставили на пол. – Мы встречаемся, а ты то взгляд бросишь на него, то трёшься рядом... Знаешь, это раздражает.

— Мне откуда было знать, что он «твой»? Нельзя было подойти и поговорить, а не вести себя, словно дитё малое?

— Зачем мне с такой, как ты, разговаривать?

— «Такой, как я»?

Пару месяцев назад бабушка подарила мне подвеску, которую я носила вместо крестика. Я была атеисткой, но привыкла, что что-то вечно болтается на шее, поэтому она стала хорошей заменой. Аметист в форме капли на тонкой серебряной цепочке. Мои хладнокровие и спокойствие хранились мною ровно до того момента, как она прикоснулась к цепочке. Она крепко схватила её и резко дёрнула, отбросив подвеску куда-то в сторону. Я закричала от боли и схватилась рукой за шею, а по моим щекам сами по себе потекли слёзы.

Она наклонилась над моим ухом.

— Больше не попадайся мне или ему на глаза, сволочь.

И вместе со своим парнем покинула комнату, в которой осталась пробиваемая дрожью я и ещё две девочки. По их глазам и выражениям лиц было ясно, что им жалко меня, и они хотят помочь. Но, зажмурившись, девочки вышли из комнаты, закрыв за собой дверь. И на этом спасибо.

Я выждала минуту в оцепенении, заорала, срывая голос, и заревела в два ручья. Как бы то ни было, он — человек, к которому я испытывала чувства, она — та, которую я считала своей потенциальной приятельницей. Из-за несправедливости, обиды и боли все мои органы внутри переворачивались. Унизительно проползав по комнате на коленях около десяти минут, параллельно глотая сопли и слёзы, я смогла отыскать подвеску. Эта коза сломала застёжку, теперь её вряд ли можно починить и носить на шее.

Встав с пола, меня уже не так мутило, и мне не было так плохо. Я подошла к зеркалу, на шее от сорванной подвески остался след. Разбитое сердце, бросившая меня моя любовь, подруга-предательница, и всё за несколько минут. След был красным и постепенно пропадал. Я приложила руку к нему и медленно провела пальцами.

Именно в тот миг, словно вспышка, появилась мысль. А что, если...?

Я дала себе пощёчину. Из зеркала на меня смотрела испуганная девочка, которая боялась своих намерений. На лбу красовалась царапина. Надо будет её как-нибудь прикрыть. Чёлкой? Мне может не пойти, но делать нечего.

За один вечер меня чуть не изнасиловали, опозорили, кинула приятельница и растоптал тот, кто мне нравился. Придя домой, я хотела с кем-то этим поделиться, чтобы не держать в себе. Но кому? Бабушке или брату, чтобы они начали беспокоиться? Бабушка уже пожилая, ей нельзя переживать, а брат наоборот слишком маленький, я должна оберегать его, а не напрягать своими проблемами. Маме, а тем более отчиму, без разницы до моих проблем, с другими братьями и сёстрами я не общаюсь. Я не могу общаться с теми, кто пытается выжить мою бабушку, чтобы получить комнату. Отчим подначивает их, а мама отводит взгляд и уходит в другую комнату. Первое время я кричала и пыталась бороться с этой несправедливостью, но потом уже просто смирилась. Я с пустым взглядом смотрела на очередные сцены, пропускала мимо ушей вечные крики и уходила к себе. У меня опустились руки.

Я хотела помочь бабушке, оставалось пару годиков, и мы бы втроём, вместе с братом, переехали на съёмную квартиру. Как бы мне ни было стыдно, но часть денег с работы в кинотеатре я откладывала как раз на это. Потом, когда мы все выплатили бы долг, я бы с чистой совестью продолжила работать, откладывая уже всю зарплату, а летом устроилась бы на вторую работу. Необязательно было искать большую квартиру с комнатами на всех, в тесноте, да не в обиде — нам бы хватило однокомнатной уютной квартирки. Я откладывала деньги с июля, чуть ли не каждый день пересчитывала их, мечтая о новой жизни. Но вскоре это стало бессмысленным.

Когда бабушка умерла, у меня будто весь мир рухнул. Они всё-таки её довели. Теперь в этой чёртовой семейке остались я и брат, которого мне нужно защищать. Раньше я и так, как старшая, всегда заступалась за него, заботилась о нём, но за меня тоже заступались и обо мне заботились. Теперь передо мной никого нет, теперь я по-настоящему старшая.

Парням я ничего не рассказывала из-за своей глупой гордости, я хотела, чтобы они думали, что я сильная. Никто из них не должен был ни о чём догадаться, я вела себя, как обычно. Но, как и в ситуации с тем парнем, я только думала, что хорошо прячу свои эмоции. К моему стыду, когда Даня тогда на обеде спросил о моих делах и сказал, что при нужде я могу положиться на них, я разозлилась на него. Как он понял и зачем лезет не в своё дело? Потом же я поняла свою ошибку и чуть не расплакалась от его заботы. Когда он позвал меня поехать в торговый центр, я убедилась, что он пытался меня поддержать, но тогда я уже приняла решение.

Ещё до смерти бабушки мысли о самоубийстве посещали меня всё чаще и чаще, превратившись во вредную привычку. В первое время я отгоняла их от себя, потом безразлично предавалась мысли об этом после очередной ссоры. После смерти бабушки я будто умерла вместе с ней, мне казалось, что, несмотря на поддержку и тусовки с парнями, я никогда больше не смогу радоваться, как прежде. В груди будто образовалась дыра. Я пыталась выбраться из пучины отчаяния, но и так меня морально подавляла семейка, заставляя думать, что я никогда не вылезу из их болота, а в сентябре, когда я пришла в школу, тот инцидент с подставной изменой всплыл на поверхность, и все девочки, как только я заходила в школьную раздевалку, замолкали. Мне было неприятно, даже страшно находиться где-то одной в школе, поэтому я вечно была с Даней, Сашей и Колей. Но в женском туалете или раздевалке мне было негде спрятаться.

В июне я боролась с моральной болью, превращая её в физическую. Если до этого я резалась из-за боли и чувства успокоения, то после смерти бабушки я резала себя для того, чтобы почувствовать хоть что-то. Спустя три дня, на её похоронах, я окончательно приняла решение. Прямо в тот момент, когда я кинула сырой комок земли в её могилу.

Теперь эти мысли стали моим успокоением. С самого начала я понимала, каким именно способом это совершу. Мне оставалось только решить оставшиеся вопросы, те проблемы, которые останутся после меня. Брат, Даня, Коля, Саша и Антон. Мама ещё как-то могла проявлять тепло по отношению к моему брату, отчим более-менее терпимо к нему относился. В критической ситуации парни помогут ему и позаботятся о нём. Но они сами... Тем более Коля... Я поступаю очень эгоистично. Если бы я могла только стереть себя из их памяти... Только вспоминая о них, я задумывалась о правильности своего решения, думала, что лучше не накладывать на себя руки, но потом возвращалась в реальность. Я пыталась написать им непринуждённое прощальное письмо, как будто ничего страшного не произошло, но, пока я писала, моя рука дрожала, а всё тело содрогалась из-за плача.

Простите, что так рано вас покидаю. Простите, что поступаю так эгоистично. Простите, что причиняю столько боли. Простите, что не договаривала вам. Простите, что не смогла встретить с вами и провести крутую старость. Простите меня.

Я не хочу, я устала. Если бы я хотела жить, я бы искала любую причину, чтобы зацепиться и остаться здесь. Я хочу умереть? Раньше я бы ответила да, чтобы перестать чувствовать столько боли. Но сейчас нет, я хочу не умереть — я хочу исчезнуть. Я не чувствую себя живой.

В шуме просыпающегося района я надела наушники, включила музыку на фон и смотрела в стену где-то час. Что будет после смерти? Ничего? Или я навечно попаду в ад, ведь самоубийство — самый страшный грех? Я не была верующей и всегда поступала по совести, в отличие от моей мамы и отчима, которые поступали правильно из-за страха перед богом. Они его боялись, а не почитали, и не понимали большую часть принципов православной церкви и веры в принципе. Начать хотя бы с того, что церковь и вера — разные вещи. Сейчас мне представится отличная возможность узнать — существует ли бог или нет.

Я открыла дверь в квартиру. Благовония уже догорели. Я сняла с запястья браслет из чёрного жемчуга, который мне в качестве сувенира с моря подарила Евгения Николаевна, ту подвеску от бабушки, которую я носила на руке, и убрала всё в комод.

Мне не верилось в то, что сейчас происходило, но я не боялась. Сейчас будут самые долгие две-пять минут в моей жизни, но они того будут стоить.

Я слабо улыбнулась, стоя на табуретке, которую мне подарил Саша на день рождения, и накинула себе на шею петлю.

Ну вот и всё.