Глава 39. Неконтролируемые приступы.

Мне очень повезло, что я спал один — этой ночью я опять долго мучился с болью в сердце и гневом. Приходилось жевать край подушки, принимать позу зародыша и хватать рукой простынь. Антон и Коля не знали, что я не сплю, и мне удалось стать свидетелем их очередной перепалки: Антон говорил, что Коля слишком перетягивает на себя одеяло, а тот, в свою очередь, обвинял своего соседа по кровати в том, что он лягается во сне. Это немного подняло мне настроение, и боль на некоторое время отступила.

Утром меня разбудил крик петуха. Я открывал слипшиеся друг с другом веки и щурился от лучей солнца, которые через белую занавеску били по глазам. Потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя и встать с постели. В комнате никого уже не было. Я, как приличный человек, убрал за собой постель, аккуратно сложив всё на кровати, и пошёл вниз.

На кухне за столом уже все сидели: Антон поедал блины, макая их в сгущёнку, Коля попивал кофе и сидел в телефоне, а Саша дул на чай, чтобы он остыл, и макал в него сушки. Василий Геннадьевич, звеня ложкой о стенки чашки, мешал чай и параллельно ел бутерброд, с которым управился за три укуса. Он убегал к соседу, чтобы помочь ему срезать яблоню, ветки которой лежали на проводах. Потрепав по волосам Антона, он взял с нас обещание не попадать ни к кому в плен и сказал, что придёт, чтобы посадить нас на поезд.

Я сел за стол и, откусив блин, макнув его перед этим в варенье, запил чаем.

— Ты кричал, – вдруг хмуро сказал Антон.

Не поняв, что он обращался ко мне, я даже не взглянул в его сторону.

— Даня! – он под столом с размаху ударил своей ногой по моей, отчего стол, с грохотом приборов и сервиза, подскочил.

— Ай! Я?

— Да, ты реально кричал во сне, – сказал Коля. – Мы думали, тебе снился кошмар, и не стали будить раньше, чтобы ты выспался.

— Спасибо вам, – я макнул блин в варенье. – Мне правда снился кошмар, но я уже привык.

— Тебя с сентября беспокоят кошмары? – обеспокоенно спросил Саша.

— Ну как сказать... – я откусил блин и сделал глоток чая, чтобы он легче проскочил. – Не кошмары, а именно два. Один и тот же мне снился где-то до января, а потом к нему прибавился ещё один. И вот они мне снятся, сменяя друг друга.

Антон поднял голову.

— Каждый день?

— Почти. Ну иногда мама.

Я решил не упоминать те кошмары, связанные с Настей.

— Жесть, – Коля покачал головой. – И ты ничего не собираешься делать?

— А что я могу с этим сделать?

— Ну смотри, сны — твоё подсознание. Значит, нужно начинать с этого. Нужно лечить голову.

— А если это связано не с головой? – спросил Саша. – Попробуй попить успокоительные.

Антон исподлобья поднял на меня свои глаза, и наши взгляды пересеклись. Он несколько секунд молчал, вглядываясь в мои глаза, будто пытаясь прочитать мои мысли.

— Тебя что-то беспокоит?

Я покачал головой.

— Может, ты сам не знаешь, что тебя тревожит. Что-то должно, но ты не знаешь, что именно. Это же всё в голове, в твоём сознании, в тебе самом. А от своих демонов не убежишь.

После слов Антона повисла тишина. Мы втроём переглядывались, пока Антон доедал свой несчастный блин. После этого в меня ничего не лезло — я смог осилить только один блин.

Я поел, почистил зубы, и мы занялись тем, чтобы найти то, чем себя занять. Во-первых, мы решили глянуть на животных Василия Геннадьевича. Мы подошли к сараю, где они и обитали, как увидели у забора толпу индюков.

— Ого, вот кто нас первыми встречает, – сказал Саша.

— Аккуратно, они могут начать кулдыкать, если громко гаркнуть.

— Кулдыкать?

— Ну типа влдвлвдвлдвл, - Антон показал, какие звуки издают индюки, отчего Коля чуть не лопнул от смеха.

Коля подошёл к забору и прочистил горло.

— Шли Моцарт и Бах!

На последнем слове он прикрикнул, и индюки правда начали кулдакать.

— Отстань от бедных птиц, – Колю на гране истерики от забора увёл Саша.

— Он реально заучил из того тупого сборника анекдоты? – недовольно говорил со мной рядом Антон. – Что дальше? Анекдот про Пупу и Лупу? – после его слов у Коли, которого Саша вёл где-то сзади нас, началась вторая волна смеха.

Внутри сарая нас встретили гуси, которые сразу подошли к ограждению и начали гоготать. Коля сразу успокоился — как-то раз на даче у Насти его чуть за задницу не ущипнул агрессивно настроенный гусь. Запах стоял не очень, но для меня он не был настолько противным, что я бы не мог там находиться. В конце этого амбара валялись горы сена и стояло корыто с водой, а до него были ещё корова и старая коза, которая была тощей. Куриц было гораздо больше остальных животных, всех вместе взятых, поэтому они находились в курятнике, который стоял отдельно рядом с амбаром.

После знакомства с домашним скотом мы решили затопить баню и сходить туда. Мы с Сашей пошли рыться в наших сумках, чтобы достать запасные полотенца и чистую одежду, пока Коля с Антоном разбирались с самой баней.

Мне приходилось несколько раз париться в бане, в последний раз это было пару лет назад. Тогда сосед бабушки только отстроил себе баню и пригласил меня туда сходить. Мне нравилось там сидеть, я чувствовал, будто все токсины с паром и потом выходит из меня.

В этот раз мы вчетвером подрались вениками и чуть не поссорились из-за того, что никто не хочет, чтобы по нему прошлись веничком из липы. Коля то и дело лил воду на камни, в то время как Саша просил его перестать, потому что был уже действительно перебор с температурой. Антон же, когда Коля пошёл в очередной раз к ведру с холодной водой, вскочил на ноги, выхватил прям перед носом Коли ведро и вылил на него всю воду. Потом нам с Сашей пришлось разнимать этих двоих.

После долгого пребывания в бане, я быстро помылся, переоделся в чистую одежду, от которой ещё пахло порошком, и вышел на мороз. Мне было холодно, но этот холод был таким будоражащим и родным, что на душе стало легко. Я забрался по дровам на крышу бани и смотрел по сторонам. Вдруг сделалось так привольно, что я заулыбался. Небо будто стало выше и светлее, холодный воздух, который в другой бы момент неприятно колол дыхательные пути, сейчас будто питал меня энергией и защищал от неприятных ощущений. Мороз может быть приятным, надо лишь его понять и полюбить.

Сидя на крыше, я дышал воздухом и пускал клубы пара. Сейчас бы после бани рухнуть в снег или занырнуть в прорубь, а потом прийти домой и навернуть сначала борщ с парой ноготков чеснока и на второе масляную картошечку, посыпанную сверху петрушкой, с селёдкой.

Я встал на ноги и раскинул руки. Сзади прохрустел снег, и кто-то обнял меня со спины. Послышался голос Коли — он пел песню из Титаника. Он не дотягивал до профессионального певца, но пел в разы лучше вех нас вместе взятых. Всю начальную школу и до седьмого класса он ходил в хор и пел там, но, в отличие от других детей, ему не давали сольных строчек, хотя он пел действительно неплохо, и Коля решил бросить это дело. Вообще, талантливые люди талантливы во всём, так что Коля может не только в рисование и пение, но также и в стихи. Хоть и большая часть из них — что-то типа тех «Юнкерских повестей» Лермонтова, но всё же, он умел соблюдать ритм и подбирать изобразительно-выразительные средства так, чтобы при прочтении захватывало дух.

Сначала всё было неплохо, но после Коля начал меня щекотать.

— Тики-тики-тики...

— А-ха-ха-ха! Коля, прекращай!

Все они знали, какая у меня была слабость, особенно этим любила пользоваться Настя, с помощью чего легко могла мой манипулировать. Я весь извивался и пытался отбиться от Коли.

— Я же... ха-ха-ха! Могу случайно!..

Я, смеясь, двинул локтем и заехал по Коле, отчего тот с глухим «а» полетел вниз и угодил головой прям в сугроб у входа в баню. Антон, который только выходил и увидел картину того, как Коля внезапно падает с неба, словно заснувший в полёте голубь, заржал (именно заржал, а не засмеялся) и скрючился пополам. Он прошёл подальше, продолжая смеяться, и тыкал указательным пальцем в Коле, который всё ещё валялся в сугробе. Из бани вышел непонимающий Саша. Он смотрел то на Антона, то на Колю и пытался понять, что произошло.

После бани мы пошли собирать вещи, решили побыть полезными и расчистить снег, но меня отправили готовить обед. Я по-быстрому почистил картошку, сварил её, и пожарил отбивные из свинины. Через час пришёл Василий Геннадьевич и похвалил нас за старания и помощь.

Уже в час дня отходил поезд домой. Несмотря на то, что мы в его доме пробыли совсем ничего и даже не успели обжиться, Василий Геннадьевич, наверно, в силу своей открытости, провожал нас, как родных.

Мы приехали в девять вечера, поездка прошла без всяких приключений. Коля сидел и смотрел какой-то сериал, Антон решал варианты ЕГЭ, а Саша читал. Я же пересматривал фото, которые успел сделать за пребывание в посёлке и самом городе, смотрел на людей, которые ехали с нами и отдыхал, смотря в окно на проносящиеся мимо пейзажи.

У вокзала нас встретила тётя на машине. Она приехала после работы и развезла всех по домам. Центр города сиял огнями и, несмотря на поздний вечер, вёл активную жизнь. Машины проносились мимо нас, мосты были как ленты, перекрёстно ложившиеся друг на друга. Я сидел на переднем сиденье и смотрел на проносящиеся фонарные столбы, что стояли между полос шоссе. Чем дальше мы отъезжали от центра к окраине, тем роднее становились виды.

Когда мы остались одни в машине, тётя закурила.

— Ты что, куришь до сих пор? – я немного опустил стекло окна, оставив щёлку. – Я думал ты всё — бросила.

— Ничего я не бросила, – одной рукой она держала руль, в другой сигарету и смотрела на дорогу, не поворачиваясь ко мне. – Я при Петре не курю.

— Строишь из себя паиньку?

Тётя на секунду отпустила руль и толкнула меня в плечо.

— Не хочу, чтобы он волновался.

— Ой, как мило, – я сказал максимально противно и наигранно.

Тётя цокнула и закатила глаза.

— Рано или поздно я правда брошу.

— Ну-ну.

Мы какое-то время ещё ехали по дворам.

— Как поездка? Весело было?

— Не то слово, – я вспомнил того маньяка, который взял Антона в заложники.

Мы заехали в наш двор.

— Расскажешь за ужином, ты наверно голодный, – тётя, паркуясь, оглядывалась по сторонам. – Я пойду в магазин за тортиком, ты иди домой — помоги Петру с готовкой.

— Хорошо, понял.

Я вылез из машины, взял рюкзак, который после ухода парней кинул на заднее сиденье, достал из кармана пуховика ключи и пошёл в подъезд. Как только я зашёл внутрь, мне в нос ударил запах кошатины, а лицо обдало теплом. Я быстро взбежал по лестнице на свой этаж и открыл дверь.

От входной двери было слышно, как из кухни по телевизору шло какое-то шоу. Я обстучал ноги, снял ботинки и начал стягивать шапку с курткой. В прихожую вышел дядя Петя.

— Мой золотой! – он раскинул руки и подошёл, хапанув меня в свои объятия. – Прям с морозца, как отдохнул?

— Здрасьте, – из-за его сильных объятий я еле мог говорить. – Нормально, было неплохо.

— Ладно-ладно, расскажешь всё за столом, – он снова пошёл на кухню. – Переодевайся в домашнее и приходи помогать!

Я с улыбкой закатил глаза и вздохнул.

После переодевания и разбора рюкзака, я пошёл на кухню. По телевизору шло какое-то шоу, жалюзи были опущены, на газовой плите стояла сковородка, в которой шкварчал лук, а в кастрюле, с уже мутным от времени покрытием, кипела вода. Дядя Петя стоял у стола и что-то активно резал на доске, стуча ножом по ней. Когда я зашёл на кухню, он будто почувствовал меня спиной и повернулся с улыбкой на лице.

— Пришёл? – я кивнул. – Честно сказать, я немного устал, порежь тут за меня пару морковок, я пока мясо отобью.

— Запрячь решили, да? – мы оба тихо пропустили пару смешков.

Я подошёл к доске, взял нож и начал аккуратно, не так быстро, как дядя Петя, нарезать морковь.

В гостях хорошо, а дома лучше — я в этом убедился. Несмотря на то, что у отца Антона мы и правда чувствовали себя как дома, это всё равно не был наш дом. Я правда скучал по тёте и Петру Аркадьевичу, и поэтому, встретившись с ними двумя, моё и так неплохое настроение стало ещё лучше. Пётр Аркадьевич был уже хорошим другом нашей семьи, и пару раз я ловил себя на мысли, что уже считаю его частью семьи. Минимум раз в три дня он заходил к нам в гости, помогал с хозяйством или, если не было никаких дел, рассказывал свои истории, новости, интересные происшествия на работе. Я уже настолько к нему привык, что его уход был бы для меня тяжёлым. Мне было смешно от того, что в сентябре, только-только познакомившись с Петром Аркадьевичем, я закатывал глаза на его проявление заботы и обеспокоенности, испытывал какую-то раздражительность, не воспринимал его самого всерьёз. Мог бы я тогда, когда бегал в сентябре по поликлинике и менял лампочки, чистил туалеты, подвязывал пыльные фикусы, подумать, что этот человек станет членом нашей семьи?

Сзади меня Пётр Аркадьевич отбивал мясо, приборы на столе сотрясались и грохотали. Разобравшись с одной морковью, я взял другую. Громыхание за спиной прекратилось.

— Я отойду, – сказал дядя Петя и будто растворился.

Мои уши привыкли к шуму, и, когда Пётр Аркадьевич ушёл из кухни, настала тишина. Я неспешно резал варёную морковку. Нож мягко входил и разрезал желейную плоть.

И случилось то, чего я боялся — начался приступ ярости. Меня уже долгое время эти приступы не заставали врасплох в такое неудобное время. Видимо, из-за волнения, что Пётр Аркадьевич мог меня увидеть, я, того не хотя, только сильнее разжёг огонь в груди. Перед глазами появилась красная пелена, кровь в венах и артериях закипела, а дыхание стало глубже и чаще. Я опёрся двумя руками о столешницу.

— Чёрт, чёрт, чёрт...

Если я сейчас как-нибудь не выплесну свой гнев, то у меня либо взорвётся голова, либо пойдёт кровь изо рта. Бить стенку — не было лучшим решением. Как и решение взять нож и с размаху, вложив всю ярость в удар, воткнуть нож себе в руку, но я, собственно, это и сделал. Я был готов к боли и заорал, но ничего не почувствовал. То ли к счастью, то ли наоборот, я попал себе между пальцев. Жгущее и щекочущее пламя, которое всё норовило вырваться наружу в виде непредсказуемых действий, более-менее потухло, но не до конца — меня всё ещё потрясывало, а на лбу появлялись капли холодного пота.

— Даня! Даня!!!

Ко мне подбежал Пётр Аркадьевич и взял за локоть.

— Господи, да что...

Он взял меня другой рукой за запястье другой руки и усадил на стул. Несколько секунд подержав руку на моём запястье, видимо проверяя ритм сердца, он отпустил его и пошёл к полке с чаями. Оттуда он достал чай, который спаивал мне всё это время и который я либо пил через силу, либо выливал, залил его кипятком из недавно вскипевшего чайника и дал мне.

— Пей.

— Ну...

— Пей, я сказал, – его брови слегка приподнялись, он посмотрел на меня требовательным взглядом и кивнул в сторону чашки.

Я пододвинул её к себе напиток, цвет которого в тёмно-коричневой чашке не был понятен. Пётр Алексеевич сразу закинул в чашку и залил всё водой, поэтому гранулы и высушенные ягоды не лежали ещё на дне, отчего мне ещё меньше хотелось его пить. Но деваться некуда.

Я взял чашку и сквозь зубы, чтобы случайно не съесть вместе с чаем чаинки, сделал глоток. Будто всю кровь в моём теле заменили на лаву, и что-то огненное, будто ящерицы из Demon's Souls, пыталось вылезти из моей груди. Я закашлялся и отставил подальше от себя чашку. Пётр Алексеевич сразу встал со стула и подошёл ко мне, положив руку на плечо.

— Всё, ладно, не пей его.

Я через зубы втянул воздух и дышал глубоко грудью, как будто это помогло бы остудить мои внутренности.

— Как ты себя чувствуешь?

— Как будто хлебнул лавы.

Он смотрел на меня, внимательно изучая. Пётр Аркадьевич похлопал меня по плечу, подошёл к доске и взял нож, которым я резал морковку. Он начал рассматривать его.

— Будь аккуратнее с колющим и режущим.

— Я и так уже.

Пётр Аркадьевич тяжело вздохнул.

— Сиди, отдыхай. Тётя знает об этом? – он начал неспешно нарезать морковь.

Я покачал головой.

— Она не знает, я не хочу, чтобы она волновалась. И Вы не волнуйтесь, это... это впервые так сильно меня ударило. Может, из-за поездок.

Мы минуту помолчали.

— Расскажешь за чаем о том, как выходные провёл, а завтра мы с тобой поговорим на тему твоего здоровья.

Я сжал кулаки на коленях и вздохнул, пытаясь понять, как ему рассказать о своих непонятных приступах ярости.