Глава 19. Встреча, которую мы оба ждали.

— Давай, надевай его.

— Ну какого чёрта?!

— Почертыхайся мне тут ещё! – тётя с размаху ударила меня пиджаком.

— Зачем мне этот пиджак? Я буду выглядеть очень глупо: ты видела мою рубашку? Она как из жопы!

— Если ты не наденешь этот пиджак, я запихаю тебе его туда, откуда твоя рубашка, понял?

Я протянул руку и взял то, что она мне протягивала — чёрный пиджак, который тётя мне купила по случаю моего участия в литературном вечере. Я представил, как будет угорать Коля, и усмехаться Антон, поэтому моё лицо стало красным, как помидор. Когда я напялил его, тётя начала поправлять мне воротник и рубашку, как когда она отправляла меня в первом классе на первосентябрьскую линейку. Моё сердце немного оттаяло, и я перестал возмущаться.

Как я и думал, мой внешний вид не остался без внимания: Галина Петровна упомянула об этом на весь класс, Антон начал усмехаться и называть меня «пай-мальчиком», Настя и Саша оценили и сказали, что пиджак очень хороший, а Коля начал не смеяться, вопреки моим ожиданиям, а восхищаться и спрашивать, почему я раньше не надевал костюмы. Я не помню, когда в последний раз получал столько комплиментов, и разрывался между сильным смущением и благодарностью тёте за пиджак, с помощью которого я заполучил такое количество внимания.

Из-за того, что я и Антон изучали немецкий, а Настя, Коля и Саша французский, первый урок после классного часа мы провели раздельно. После Антон пошёл на собрание школьного актива, а я решил зайти к Евгении Николаевне. Я взял с собой ту коробочку с чаем, что она дала мне в прошлый раз, и уже собирался открыть дверь, как вдруг она сама открылась, и мне чуть не прилетело в лоб.

— Саша?

— Даня?

Мы одинаково удивлённо смотрели друг на друга. Он ещё не успел отпустить ручку двери, а я прикоснуться к ней. Мы несколько секунд так стояли с вытаращенными глазами, пока из кабинета не донёсся голос Евгении Николаевны:

— Сквозняк!

Только тогда мы вышли из ступора. Саша извинился, вышел в коридор и закрыл за собой дверь.

— Привет, что-то случилось? – спросил он меня.

— Я насчёт чая спросить, – я в подтверждение поднял коробочку с чаем. – А ты?

— Проходил тесты на профориентацию, вдруг мне подойдёт или заинтересует что-то ещё, кроме филологии.

— А... подобрал что-нибудь? – я смотрел в его глаза, которые также уверенно смотрели в мои.

— Нет, ничего нового: всё те же гуманитарные направления, которые государству не нужны, – он прошёл мимо меня. Похлопав по плечу. – Ладно, не буду задерживать, давай.

Я кивнул и, постучав, ворвался внутрь.

— Евгения Николаевна, здравствуй!

Она оторвала измученный взгляд от бумажек и откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди и лениво улыбнувшись.

— Ну здравствуй, здравствуй, – Евгения Николаевна окинула меня взглядом. – Что за культурного молодого человека я лицезрею?

— Классный пиджак? – я сел на стул с другой стороны её стола.

— Не то слово, – она села прямо и положила руки на стул. – Но, как я понимаю, ты пришёл не просто покрасоваться передо мной?

— Да, я насчёт чая, – Евгения Николаевна вмиг стала серьёзной. – Я его пью который день, но ничего не происходит, вспышки ярости стали даже появляться уже по нескольку раз в день.

— Хорошо, давай его сюда. Я тебе дам другой, – она с обречëнным вздохом потянулась вниз под стол и достала оттуда ещё одну коробку примерно такого же размера, но она уже была чёрной с серебренными узорами.

Увидев мой удивлённый взгляд, Евгения Николаевна с претензией ко мне обратилась:

— Других коробочек нет, довольствуйся тем, что есть.

— Чёрт, чем ты меня поишь? – я усмехнулся, и Евгения Николаевна, цокнув языком, закатила глаза.

Только я потянулся к коробочке, как меня схватили за запястье.

— Но сначала я хочу спросить тебя о твоей матери. Расскажи мне о ней.

Я выпучил глаза.

— Так я же уже тебе рассказывал...

— Давай по новой.

Я вздохнул, вспоминая всё, что знал о маме.

— Ну... они с папой встретились за несколько лет до свадьбы, за два года, а встречаться начали за год. Кто-то даже говорил, что это всё не по любви, а из-за меня, и что этот брак долго не продержится. По своим воспоминаниям я могу сказать, что, даже если там не было огромной любви, то им как минимум было комфортно и хорошо друг с другом. Но в качестве их ребёнка, я хочу верить, что они правда любили друг друга. Настолько сильно, что папаша теперь не может меня видеть, потому что вспоминает о маме... – но на самом деле всё и так было ясно — я ему не нужен.

— Ты злишься на него?

— Он меня бесит. Я не считаю его отцом.

На минуту в кабинете психологини воцарилась тишина. Евгения Николаевна не чувствовала неловкости, как и я: столько лет прошло, она столько всего от меня выслушала, что уже и мне, и ей всё равно на такие резкие и откровенные слова.

— У меня нет отца, мне не нужен тот, кто бросил меня в тяжёлое время, – я вздохнул. – Я ушёл не в ту степь. Насчёт мамы... Я ничего не знаю ни о дедушке, ни о бабушке, а тётя на мои вопросы переводит тему и говорит, что о мёртвых либо хорошо, либо никак.

— Как твою маму звали?

— Злата.

— Злата, значит... – задумчиво протянула Евгения Николаевна и что-то записала в свой блокнот.

— А насчёт внешности... я помню, что у неё были волосы... – я подбирал правильное и полное описание, – светлые волосы и синие глаза.

— Ага... – она дописала и посмотрела на меня, оглядывая с головы до ног. После недолгого молчания она прищурилась и протащила по столу в мою сторону коробку чая. – Хорошо, забирай этот чай. А этот, – Евгения Николаевна кивнула головой на бело-голубую коробку чая в моей руке, – оставляй мне.

— А зачем тебе это?

— Для разбирательства в твоей голове и выявления проблем из детства. Я хоть и против темы того, что все проблемы из детства, но надо проработать.

Прошло ещё два урока, на одном из которых я получил двойку за невыполненное домашнее задание. Мы после третьего все вместе пошли в столовку, и Коля с Настей скинулись, решив угостить нас всех.

— Так, – Коля встал и вытянул руку, чтобы собрать все деньги, – давайте мне, я пойду покупать.

— С меня сто, – считал Антон, – с Насти восемьдесят, с тебя тоже сто... всего двести восемьдесят. На одного — это примерно тридцать с половиной рублей. Что будем брать?

Вдруг мне в нос ударил знакомый запах. Я заподозрил, что это может быть, и начал крутить головой, смотря по сторонам и пытаясь понять, что сегодня дают на завтрак.

— Пицца стоит сорок пять, – сказала Настя.

— Блин... – протянул Коля.

Мои глаза округлились, и небольшой осадок после выноса моих мозгов математичкой о том, что я бездельник и раздолбай, пропал. Дыхание участилось, и у меня чуть ли не потекли слюни.

— Надо что-то...

— Голубцы!

— Что? – все четверо посмотрели на меня.

— Какие ещё голубцы? – Антон стоял ближе всех ко мне и возмущённо потирал ухо.

— Ленивые! – я уже кинулся в сторону раздачи, но резко остановился, развернулся к ним. – Я не буду, на меня не покупайте, спасибо, – и снова чуть ли ни бегом направился к столу раздачи.

— О, нам как раз хватит на пиццу! – я услышал Колю в след.

Обогнав несколько пятиклассников, я встал в очередь, рассматривая тарелки с, на первый взгляд, неаппетитной едой. Очередь медленно продвигалась, а мой желудок всё требовательнее и сильнее начинал ворчать.

Я всё ещё рассматривал чужие тарелки с голубцами, заодно присматривая себе место, как кто-то передо мной вздохнул. Девочка ростом примерно по моё плечо стояла и с безразличным, слегка горестным видом смотрела на повариху, которая, в свою очередь, смотрела на девушку так, будто её сейчас вырвет прям в кастрюлю с голубцами.

Я слышал, как эта девочка вздохнула, и, смотря на такое отношение поварихи, в горле начало чесаться из-за раздражения, и зарождаться недовольство. Я чуть не заорал со злости, когда эта мымра с отвращением кинула на стол подачи тарелку с половиной от обычной порции, а девушка, даже с таким обращением, улыбнулась ей. И улыбка эта была такой вымученной и печальной, что моё дыхание на секунду спёрло от несправедливости. У меня всегда было обострённое чувство справедливости. Девочка взяла свою несчастную порцию и ушла, а я, когда повариха мне протянула мою порцию, резко вырвал её из рук женщины и большими шагами пошёл за девушкой. Она села одна-одинёшенька за стол и начала ковыряться в голубцах вилкой. Я подошёл к ней и замер, не зная, с чего начать разговор.

Последний раз с незнакомой девочкой я начинал разговор пару лет назад, когда мне нужно было спросить дорогу до ближайшего туалета или Мака. И единственное, что пришло в мою тупую башку — это сказать:

— Эй.

Она подняла на меня свою голову, и я на автомате нахмурился. Возможно, это была защитная реакция, ведь, когда она на меня подняла свои зелёные глаза, моё сердце на мгновение замерло. Я просто мог надеяться, что она своим боковым зрением не заметила, как моя рука дрогнула. Ситуация становилась странной, я не знал, что говорить дальше, а от её взгляда мои мысли только сильнее путались.

— Держи.

Я дебил, я просто конченный дебил. Видимо, после изложения на ОГЭ по русскому я привык сокращать предложения до минимума. Но, наверно, я сейчас просто пытаюсь оправдаться перед собой и доказать самому себе, что я не асоциальный кретин. Я поставил свою тарелку на стол и забрал её. Она округлила свои глаза и вскинула брови. Мои действия, случаем, не слишком по отношению к незнакомому человеку? Вдруг она подумает, что я клеюсь к ней? Но, увидев её чистые и удивлённые глаза, я отбросил эту мысль.

Чтобы спасти остатки своего достоинства и не выдать начавшие краснеть щёки, я решил сказать ей:

— Будь понаглее, иначе тебя даже эта старая грымза зачморит.

— Спасибо...

Её голос был тихим и мягким, что мои щёки окончательно раскраснелись, а сердце начало биться сильнее. Я кратко кивнул, резко развернулся и быстрым шагом ушёл, по пути захватив вилку. Моё сердце взволнованно билось, мне хотелось убежать куда-нибудь, чтобы никто не увидел меня в таком смятении. Ещё никогда мне не доводилось чувствовать такую сильную симпатию. Я чуть не споткнулся и не рухнул, когда в моём сознании пронеслось слово «симпатия». Это глупо — втрескиваться в человека при первой же встрече. Да что там встрече, моё чёртово сердце зашлось сразу же после первого взгляда на неё! Я понимал, что действительно начал чувствовать к этой девочке симпатию, не зная даже её имени, но не был готов признать этот факт. Обманываю сам себя, до чего дожил...

Я за несколько вилок съел все голубцы, поставил тарелку на стол с грязной посудой и вышел из столовой. Там, у лавочек, на которых переодевалась начальная школа, стояли ребята: Настя, Коля и Антон загадочно улыбались, а Саша, вскинув брови и тоже улыбаясь, но уже обречённо, качал головой. Когда я подошёл, то внешне выглядел уже так, что ничего нельзя было заподозрить, хотя в животе всё ещё щекотало. Все четверо смотрели на меня.

— Что?

— А мы всё видели... – пропела Настя.

— Вы о чём?

— Ой, смотри, смотри! – начал говорить Коля и указывать пальцем на меня. – Делает вид, что ничего не случилось.

— Подошёл, сам начал разговор и поменялся с ней тарелками, – Настя всё ещё хитро улыбалась. – Прям джентльмен.

— А, вы об этом... я просто поменялся тарелкой с девочкой, потому что ей положили гораздо меньше обычного.

— Ну да, ну да, ты, конечно, любитель справедливости и её восстановления, но чтобы ты, чтобы подойти к незнакомой девочке и начать разговор... – Антон скрестил руки на груди.

— Ох, неужели, – Настя повысила голос и громко продолжила, – наш Данечка втрескался?

— Замолкни!

Я ринулся к ей и начал пытаться закрыть Настин рот ладонью, а она отбивала её и смеялась.

— Тихо, тихо! – нас начал успокаивать Саша. – Она идёт, она идёт!

Настя оказалась с зажатой в моём локте шеей. Мы оба замерли и впятером посмотрели на двери столовки, из которой быстрым шагом выходила та девочка. Я слегка расслабил руку, и Настя выбралась из моего захвата. Мы выглядели как пять котят, что взглядом следили за лазером.

— Обалдеть, – вдруг сказала Настя слева от меня.

— Что? – я повернулся к ней.

— Ты не знаешь, кто это? – я покачал головой. – И вы не знаете? – Настя оглядела остальных трёх: даже Коля пожал плечами. – Ну ясно всё с вами. Короче, – она оживилась, видимо, рассказывать новости с таким воодушевлением Настя переняла после пяти лет дружбы с Колей, – эта девочка — дочь какого-то бизнесмена, которого посадили за кучу скандалов. Но там вообще мутная история, как по мне, даже доказательств весомых нет. Можешь погуглить, чтобы узнать хотя бы её имя.

Моё лицо стало темнее, а настроение хуже. Наверно, не легко так резко и конкретно менять свою жизнь. Если бы моего отца посадили, мне было бы всё равно на него, я бы даже имел полную гарантию того, что не пересекусь с ним где-нибудь на улице, и что он без предупреждения не ворвётся в нашу квартиру. Но какие отношения со своим отцом были у той девочки?

— С чего бы мне просматривать информацию на неё? – я нахмурился. — Я не маньяк, и мне нет дела до неë.

— Ну да, твои щёки, как ты только её завидел, покраснели из-за безразличия, – улыбаясь, пробубнил Коля.

Мы знали друг друга слишком долго: все четверо понимали, что, несмотря на мои слова, я хмурился и выкобенивался только для того, чтобы не показать свои чувства, смущение и мягкотелость. И все, даже я, понимали: мои щёки покраснели не от чего-либо ещё, а именно от того, что я впервые в жизни испытал такое сильное чувство симпатии по отношению к кому-либо.

Последним уроком было ОБЖ. Я и Коля уговаривали остальных свалить и не беспокоиться, но, конечно, никто не согласился. В итоге мы из-за них остались сидеть и слушать нудную лекцию, растянутую из трёх страниц учебника на сорок пять минут урока. Мы с Колей играли на последней парте в крестики-нолики, как нам пришло уведомление о новом сообщении в нашей беседе. Это была Настя.

«Помните, что мы сегодня в гараж?»

Коля рядом со мной взял телефон и, извиваясь, ответил:

«Как такое забыть? Я уже всё сегодня утром туда донёс, так что можно сразу после урока туда пойти»

«Хорошо, вы идите, я ещё домой за пирогом зайду»

«Ты сделала свою шарлотку???»

«Да»

«Ого, что за повод??? То тебя не допросишься на какой-нибудь праздник, то ты сама её делаешь посреди недели»

«Это всё зависит от настроения»

***

— Я не могу!

— Да почему, я же открыл замок... – Саша, держа в одной руке ключи от гаража, второй в замешательстве чесал затылок.

— Дай мне! – Антон отпихнул Колю от дверей и несколько раз с силой дёрнул ручку от себя, но она не поддалась.

Мы вчетвером, словно муравьи вокруг кубика сахара, крутились около двери в гараж. Саша открыл замок, но дверь всё равно не открывалась. Мы уже успели попаниковать, прикинуть расходы на масло или мастера, перессориться друг с другом, Антон поистерить, а Коля протоптал на земле окружность, ходя по кругу, беспокоясь за свои наливки.

— Что у вас тут происходит?

За нами, будто из земли, появилась Настя с пакетом в руке, в котором была её шарлотка, что мы все одинаково сильно любили. Она смотрела на нас, приподняв бровь.

— Мы дверь открыть не можем, – сказал Саша.

— Да! Вот, смотри, – Коля в подтверждение его слов подёргал ручку.

— А-а-а, – понимающе протянула Настя, – ясно.

Она уверенно прошла мимо нас четверых и вместо того, чтобы толкнуть от себя, как мы всё это время делали, потянула дверь на себя, на что та поддалась. Не знаю, как остальные, но я сомкнул губы в попытках сдержать смех от того, какие мы идиоты. Настя оглянулась на нас, улыбнулась и закатила глаза.

— Что вы будете без меня делать...

Внутри на столе стояло несколько бутылок разного литража и разной формы. Коля сразу бросился объяснять, в какой бутылке какая наливка, Настя резать пирог, Саша расставлять посуду, а мы с Антоном сели на диван.

— Откуда этот диван? – спросил он меня шёпотом.

— Это долгая история, но если вкратце, то нам его дали за то, что мы пианино подняли на девятый этаж по лестнице. Там у бабушки внучка заниматься должна была, и под руководством Насти мы кое-как дотащили эту бандуру.

— Ха-ха-ха, – Антон похлопал по полосатому дивану, – силачи.

Я потёр носком ботинка старый ковёр, который мы нашли на свалке. Обычно такие висят на стенах. По началу мы тоже хотели его повесить на стену, как и положено, но вдруг нам в глаза бросилась огромная дыра в полу, которую в итоге мы и застелили этим узорным ковром. Я оглядел гараж и заметил, что растительность по типу салата и петрушки, которую посадила Настя, заметно подросла. Эти лотки стояли в шкафу у стены, в котором весной была её же рассада с помидорами, перцами и огурцами. Летом она увезла это всё на дачу и посадила в отведённые для неё грядки. В соседнем шкафу, который мы давно собирались выкинуть, но каждый раз чинили и подбивали досками, чтобы полки хоть как-то держались и не ломались пополам, потому что отсырели, были принадлежности Коли. Он у нас великолепный художник, которому не хватало времени раскрыться на уроках ИЗО. В шкафу стоял стакан с кучей кисточек разной толщины и с разной волосатостью: от щетины до синтетики, стопка акварельных листов его готовых рисунков с портретами и пейзажами, гуашь, акварель и тюбики с масляной краской, за которую он был готов на полном серьёзе продать свою почку, а ещё несколько энциклопедий и распечаток с анатомией и правилами светотени. У меня дома в столе лежит мой портрет, который Коля нарисовал мне на прошлый день рождения. Антон договорился с ним, что тот освободит ему одну полочку для множества его книг по праву, кодексам и всякой писанины известных адвокатов. Около дивана валялся мешок с обувью, который Саша получил после того, как поработал волонтёром в приюте животных, а на последней полке валялись его словарики и тетради с конспектами по грамматике немецкого, итальянского и английского с латыней. Я взял мешок Саши за шнурки, приподнял и осмотрел. Прошло уже несколько лет, как Саша кинул этот мешок сюда, он успел из белого превратился чуть ли не в чёрный. Сколько раз ещё, после того, как он поработал в том приюте, он был волонтёром? Сколько всяких футболок, значков и сумочек он успел принести за эти годы и сколько ещё принесёт? Каждый из них имел страсть и любовь к чему-то: к садоводству и растениям, игре на гитаре, рисованию, правосудию и порядку, лингвистике и волонтёрству, а я... просто жил, играл в игры и прогуливал уроки, единственное, что от меня тут было: старая приставка, на которую уже сто лет не выпускают игры.

На секунду я застыл. У меня нет хобби, я не смог его найти. Хотя, я даже не пытался его искать. Мои мысли и копание в себе прервал Коля, что плюхнулся на пуфик с другой стороны стола от нас с Антоном.

— Ита-а-ак, – протянул он, потирая ладони друг о друга, – где главный гвоздь программы?

С глухим стуком Настя поставила тарелку, на котором была уже разрезанная шарлотка. Коля с довольным ухуканьем взял один кусочек себе и жадно его откусил.

Прошёл ещё один вечер в этом гараже, который мы все будем ценить. Всё начиналось довольно культурно, но ближе к семи вечера, после затишья, которое мы провели, листая ленты в телефонах, мы решили поиграть в лото, и началась буря. После того, как Антон вернулся в нашу тусовку, Коля нашёл ещё одного человека, кроме Насти, с которым он постоянно устраивает крики и концерты. И если Настя больше была готова дать сдачи и как-то ядовито над ним подшутить, изредка начиная говорить громко и в нос, то Антон почти сразу же выходил из себя и начинал истерить и кричать. Картина забавная: то Антон активно всплёскивает руками, а Коля ставит руки в боки, то они передразнивают друг друга на взвинченных тонах. Я не знаю, до чего это может дойти, потому что Саша их сразу одёргивает, а Настя посмеивается себе в кулак. Потом Коля переключается на Настю, и вот туда уже Саша не лезет.

Мы играли в лото до восьми вечера: сначала на деньги, а когда мелочь кончилась, то на желания. И таким образом мы смогли заснять недо-стриптиз Коли (а он, между прочим, и не был против), цитирование Настей похабных стишков Есенина, мой с Антоном поцелуй, за которым Настя с Колей наблюдали, прикрыв лицо журналами и хихикая, а также смогли услышать, как Саша звонит на незнакомые номера и несёт бред, что его забыли в садике, и он помнит только этот номер, на который и позвонил. Ближе к девяти, когда из трёх бутылок Колиной настойки осталась половина одной, стало относительно тихо. Антон в развалку валялся на диване рядом со мной, Коля положил на угол стола свою ногу, Саша разливал всем остатки наливки по красным пластиковым стаканчикам, а Настя выпрямилась и подняла свой.

Она оглядела нас и, тепло улыбаясь, мягко сказала:

— Вы такие придурки, но я сильно вас люблю.

— О, в прошлый раз это был Даня, теперь Настю на проникновенные речи понесло, – сказал Коля.

— Заткнись! – она прочистила горло и продолжила. – Вы стали единственными моим друзьями и чуть ли не роднее моей семьи. Хотя, почему «чуть ли»? Вы стали мне роднее моей семьи, потому что вы и есть моя семья, – моё сердце начало таять. – Я люблю каждого из вас, даже Колю, – он, улыбаясь, цокнул языком и закатил глаза. – Каждый день и каждый час, каждую прогулку с вами я помню, потому что время, проведённое с вами — лучшее в моей жизни, да и вообще, вы — лучшее, что случалось со мной.

Настя прикусила губу и замолчала, отвернувшись в сторону. Она сделала рваный вдох и дрожащий выдох. Её глаза слегка покраснели, и было ясно, что сейчас она пытается сдержаться и не заплакать. Но, как бы она ни старалась, одна слеза всё-таки потекла по её щеке. Кое-как приведя себя в какой-никакой порядок, Настя повернулась обратно к нам, чтобы продолжить. Её глаза блестели и были на мокром месте.

— Я так рада, что провела этот вечер с вами.