Панацея

Подпишись!

***Феликс

Я ощущаю себя в золотой клетке. Казалось бы, у меня есть все: блестящая крыша над головой, вкуснейшая еда и куча свободного времени, которое я могу потратить на любые развлечения, кроющиеся в этом огромном особняке. Все не то.

Разве я могу просиживать свою пятую точку, черпая черную икру ложками, пока моя семья отсчитывает каждые сто вон на пачку с рисом? Хван дает мне полную свободу, но одновременно с этим держит на коротком поводке, укрывая меня своим мощным дьявольским крылом от любых чужих взглядов.

Этот монстр не давит на меня. Не пугает своей ужасающей сущностью, прячущейся под смазливым личиком. Я не боюсь, что ночью он окажется под моей кроватью, чтобы обеспечить сонный паралич, где мою шею свернут вследствие попыток удушения.

Он не пытается растерзать меня, заполучить мою душу взамен на его «подачки» в виде жилья даром. Он словно медленно готовит меня к чему-то. Совсем скоро я сломаюсь от его внезапной бури, которая снесет меня с ног и закружит в могущественном торнадо, не оставляя жалких шансов на жизнь.

Я не хочу уходить отсюда. Это кратковременный рай, который вот-вот до неузнаваемости превратится в удушающий ад. Мне хочется насладиться каждой минутой покоя, отчаянно ждя острого ножа в спину.

Ослепляющие лучи блеклого утреннего солнца ударяют по окнам и освещают комнату. Вчера я отрубился тут же, как только Хван привез меня домой и помог доковылять до теплой постели. Проспал я долго, а все тому виной непонятная смесь снотворного, введенного в мою вену руками одного из тех парней-громил, верно плетущимися хвостиком за отцом Хвана.

Я заметил небольшую записку, оставленную на тумбочке возле кровати.

«Уезжаю на встречу с Саном, а потом работа. Буду поздно, но ты можешь не переживать, я нанял охрану. Поешь. Дрочи осторожнее, твоя рана еще не до конца зажила.»

Я возмутительно закатываю глаза, сминая бумагу в руке. Следом опускаю голые ступни на холодный пол и шагаю в направлении двери, а затем и лестницы. На кухне орудует милая женщина-домработница. Она увлеченно выкладывала поджаренные яйца на тарелку, пока не увидела меня в дверном проеме.

– Ли Феликс, ваша еда! – Бодрствует женщина, вытирая влажные руки о фартук.

Я слабо улыбаюсь и, хромая на одну ногу, дохожу до кухонного островка, усаживаюсь на стул поудобнее. Эта особа готовит для меня во второй раз, и все также любезно приподнимает уголки губ, ожидая моей реакции на ее стряпню. И снова завтрак, приготовленный ее волшебными руками домохозяйки, оказывается божественно вкусным.

– Новая охрана? – Интересуюсь я осипшим голосом, жуя поджаренный белок.

– Ага, проходу от них нет. Хван Хенджин, наверное, очень переживает. – Лисьей улыбкой проскальзывает эта фраза из ее уст.

– Ему плевать.

– Ему не плевать. Вы кушайте, кушайте, – женщина пододвигает ко мне тарелку с рисом, – ему не плевать на вас. Я здесь несколько лет работаю. Здесь, под его руководством. Столько девчонок тут ночевало, а такой трепет впервые вижу! – Восхищенно вещает она, активно жестикулируя.

Я отмалчиваюсь, метая взглядом по каждому уголку в обширном помещении. Здесь действительно есть присутствие посторонних. Охрана. Но она не помешает мне унести отсюда ноги, чтобы заглушить нескончаемую боль в душе.

Моя семья. Это все, что у меня осталось. Я не могу больше терзать себя убивающими мыслями о том, какие катастрофы могли произойти дома в мое отсутствие. Имею ли я права на хорошую жизнь, если мои близкие сейчас страдают?

Я доедаю завтрак и, поблагодарив прекрасного повара, скрываюсь на втором этаже. Мне ничего не стоит переждать каких-то пару часов в комнате, пока весь присутствующий персонал проголодается и устроит себе обязательный пятнадцати минутный перерыв. Так и случилось. И это позволило мне, уже будучи переодетым в уличную одежду, выскользнуть из особняка и проскочить мимо камер, имея возможность оказаться прямо у забора. Он высок, но покоряем. Всеми силами игнорирую режущие ощущения в области живота и взбираюсь наверх, по коробкам. Залезаю на крышу беседки, приставленной к забору, а потом спрыгиваю на землю.

Остается дело за малым. Выйти из частного сектора в тысячи раз проще, чем попасть в него. Я ловко изображаю постоянного жильца, чтобы выбраться отсюда. Обычно из района выезжают на машинах, а не идут по оживленной трассе пешком, но все же никаких вопросов со стороны дежурного, к счастью, не возникло. Остается нащупать в кармане пару тысяч вон и поймать такси, чтобы поскорее свидеться с родным домом и семьей. С мамой.

***

Машина останавливается прямо у подъезда, во дворе. Я нетерпеливо выскакиваю из салона, попрощавшись с водителем, и спешу зайти в дом. Ключей у меня нет, а наш домофон давно изжил свое, потому я перебираю различные наборы двузначных чисел, чтобы кто-нибудь из соседей открыл мне дверь. Никто не отвечает, но я пробую снова.

– Феликс? – Тихий старческий голос раздался за спиной, – ты решил наведаться к папе?

Я резво оборачиваюсь. О, это старушка Клэм, живущая по соседству. Милая женщина лет семидесяти, однако она - настоящая сплетница, и в нашем районе все слухи пролетает предварительно через ее морщинистые уста.

– К маме. Меня дома долго не было.

– Да-то ж то ты! Померла же недавно мамка твоя! – Хмурясь, выпаливает возмущенно старушка, – руки на себя наложила, сказали мне так!

Легкую улыбку стягивает вниз тяжелый камень, образовавшийся от этих слов. Камень моей души, такой твердый и неразрушимый. Он застилает собою все мои эмоции, рисуя на моем лице безразличную гримасу. И я верю. Я поверил в услышанное с первого раза. Мама всегда была апатичной, часто погружалась в собственные мысли и не замечала пролетающих часов. А как же она создавала океан горьких слез в те дни, когда на нашу семью восстали непреодолимые препятствия...

– Вот оно как, – произношу я максимально сухо, давясь колким комом в горле.

Нет, во мне нет разбитости. Нет страха, нет чувства потери. На секунду становится противно от самого себя за то, что я вдруг остался хладнокровным ко всей ситуации. В жилах кипит лишь одно чувство. Яркое чувство ненависти и желание мести. Отец, это лишь твоя вина. Только твоя ответственность. Исключительно отвратен мне только ты.

Я пропускаю мимо ушей все последующие выбросы женщины. Дверь в подъезд открывается: кто-то из жильцов выходит на улицу, а я сильно толкаю его и влетаю внутрь, упуская из виду возмущенные возгласы соседа. Перешагиваю сразу три ступеньки, чтобы оказаться рядом с дверью, ведущей в мою прокуренную квартиру. И вот я здесь. Оцепенел от нарастающего в душе ужаса. Мой отец - монстр, который довел невинную и хрупкую женщину до жуткого забвения. А смогу ли я потягаться с этим чудовищем один на один, не пролив ни капли крови?

***Хенджин

– Ты че мне мозг паришь, каким боком жива?

– Продуманная схема. Этот твой «училка» не так то прост. Не могу утверждать, но...

– Думаешь, училка и мелкая связаны?

– Да. Так и думаю.

Я уставился на мутную кофейную жидкость в своей кружке. Казалось, проблемы миновали, но это не так. Они просто затихли, чтобы в скором времени появиться снова, только на этот раз стать свирепее и страшнее.

Сан посмотрел на экран своего телефона, вздохнул, а после вручил его мне.

– Хуевая у тебя охрана, – констатирует он то ли с усмешкой, то ли с ноткой разочарования, – сбежала твоя блондинка.

Я взял в руки чужой мобильник и устремил взгляд на видео. Здесь прекрасно видно, как светловолосый парень, одетый в мою серую кофту с капюшоном, перелазит через высокий забор. Сан имеет доступ к каждой камере в моем доме и на заднем дворе, и эта запись как раз таки оттуда. Блядство.

– И куда он собрался? – Не контролируя напряжения в теле процедил я.

– А ты уже говорил ему про мать?

– Не говорил.

– Вот тебе и ответ.

Блять.

– Где он? – Я немедленно поднялся со стула.

– Ты думаешь, что я ему персональный чип устанавливал? Могу только предположить, что он поехал домой.

Я достаю свой бумажник и выбрасываю из него пару купюр, чтобы Сан расплатился за кофе. Следом выхожу из-за стола, норовя поскорее оказаться рядом с Феликсом и не дать ему узнать то, о чем ему знать еще рано. Слишком рано. Я не могу вечно ждать чуда, пока он каждый день прожевывает новую порцию дерьма. Мне нахуй не сдалось его разбитое нытье, из-за которого он стопроцентно откажет мне в трахе.

***

Я добираюсь до гнусного и мрачного района уже по знакомому маршруту. Здесь пахнет сырой бедностью и углем. Наобум паркую машину во дворе, а в зеркале заднего вида замечаю его. Светлая макушка толкает незнакомца и молниеносно влетает в подъезд. Он уже обо всем узнал?

Кидаю тачку на бордюре и выхожу из салона. Мои желваки напряжены до предела. В животе возрастает неприятное чувство адреналина и волнения, от которого ноги сами норовят бежать в сторону все еще открытых подъездных дверей.

Забегаю внутрь и мчусь вслед за Феликсом. Он уже на нужном этаже, а я не контролирую нервную отдышку, преодолевая высокие ступеньки. И вот, он стоит спиной ко мне. Прямо у своей двери. Я тяжело дышу, моя грудь беспокойно вздымается, мы оба замерли и не смеем пошевелиться. Почему он не заходит? Почему не слышит меня позади себя, ведь я издал много шума, пока бежал вслед за ним?

– Блять, мама... – Говорит Феликс колким шепотом, пока его ноги подкашиваются, – мама...

Его ладонь сильно сжимает низ кофты, там, где рана. Он беззвучно скулит, а его плечи изредка вздрагивают. Слишком жалостливая картина угасающей звезды, которая отклеилась от неба и разбилась о землю.

– Блондинка, – окликнул его я слабым голосом, на что он резво обернулся. Я не вижу в уголках его глаз даже намека на влажность. Феликс не упивается слезами - его внутренний мир пошатнулся вновь, вставляя в сердце острые лезвия, – точно. Я забыл, что ты из стали, и тебя не нужно жалеть как девчонку.

– Ты что, следишь за мной, ебаный сталкер? – Он шмыгнул носом, тяжело вставая с колен, – ты знал о матери?

– Я знаю больше, чем ты можешь себе представить, – констатирую я, медленно приближаясь к парню, – и я уже собирался сказать тебе.

– Как давно это случилось? Почему ты не сказал мне сразу? – Спрашивает он лихорадочно, а его тон становится все более напористым.

Я заправляю прядь его волос за ухо и касаюсь подушечками пальцев белоснежной шеи. Феликс слегка вздрагивает от холода, исходящего от моей ладони, но не отстраняется. Я бесстыдно рассматриваю его покусанные сухие губы, которых не целовал слишком долго. Губы, которые принадлежат только мне.

Я накрываю их своими, притягивая Феликса к себе обеими руками. Страстно поглощаю его легкий запах северного моря, которым моя душа с недавних пор пропитана насквозь. Я одержим его телом и всем, что с ним связано. Сладкий вкус его медовой кожи. Пьянящий запах ванили, который не перекроет даже его едкий мужской одеколон. Шикарные изгибы тела, не уступающие ни одной дорогой шлюхе, которую я трахал.

Если бы тогда мне сказали, что я буду трахаться с парнем, я бы покрутил пальцем у виска и сделал так, чтобы этот говорящий больше никогда не появлялся у меня на глазах, выдавая столь наглые бредни. Но стоило мне в порыве мести увидать эту невинную худобу, сохраняющую нотки мужественности, я не смог устоять. Устоять перед своими ебаными чувствами собственника. Я не дам кому-то кроме себя наслаждаться такой чудесной шкурой, которая отличается от всех остальных.

Тело и хмурая физиономия, которая искажает море неземного удовольствия от болезненного оргазма, что я могу ему предоставить.

Наши языки сливаются воедино слишком мокро и распоясано. Я прижимаю Феликса к двери его квартиры, залезая ладонью под кофту, чтобы приласкать чужие твердые соски и заставить веснушчатого спустить недовольный вздох.

– Вы ахерели?! – Взрослый прокуренный голос послышался позади, – хуевы пидорасы, вам въебать прямо здесь за то, что вы порнуху разводите около моей квартиры?!

Феликс отпрянул от мены, толкая в грудь. Я, облизнув губы, взглянул на объект раздраженного шума. Невысокий толстоватый мужчина с недельной щетиной и опухшим лицом. Такие валяются где-то под забором и молят у бога три тысячи вон на бутылку.

– Могу выколоть вам глаза, – рыкнул я, закрыв парня своей спиной, – позаботьтесь о своей провонявшей шкуре, а не о том, кто с кем трахается.

– Это мой отец. – Выдал Феликс глухо.

Я сделал глаза с пять копеек и оценивающим взглядом прошелся по стоящему напротив меня мужчины.

– Так это ты его дружок-трахер? – Выплюнул он, мерзостно прочистив горло, – мелкая умерла, так ты тут же свой зад подставлять пошел! А как мать сдохла, так сосешься с этим пидором прямо здесь!

Я чувствую, как Феликс сжал в кулаке ткань моей рубашки. Я не психолог, но как кажется моим заурядным мыслям, эти отвратные вопли въелись в подкорку его сознания и стали терзать уже забытое прошлое. Этот старый кусок дерьма смел нанести не хилый след на состоянии младшего, и готов продолжать делать это при любых обстоятельствах.

– Вы ебаные малолетки, которых я смету одной рукой. Как же я вас, кишечных любителей, ненавижу. – Выпаливает отец-гомофоб с такой лютой ненавистью в голосе, что я начинаю не на шутку раздражаться.

– Ты силен только на словах, – меняю общение на неформальное, скрывая ярость за хрипотцой.

Мужчина злостно ухмыляется, а я не упускаю момента, чтобы сократить расстояние между нами. От него разит дешевым спиртом. Он на немного ниже меня, а его дряблые мышцы не уступают моим формам только в ебучих снах. Я хватаю грязный воротник его джемпера и удерживаю старика на ногах, чтобы он не отлетел в сторону от моего сокрушительного удара, в который я вложил всю скопившуюся внутри меня ненависть. Бам.

– Не надо! – Восклицает Феликс, когда я валю старшего на пол и начинаю разбивать ему лицо в мясо, – слезь с него!

Он оттягивает меня в сторону, пока его отец хлюпает и пытается сплюнуть собственные сгустки крови. Под костяшками моих пальцев хрустели кости, я, вероятно, проломил ему перегородку носа. Чудовища не должны умирать, они должны получать бесконечные муки и оставаться на волоске от смерти, но из раза в раз продолжать существовать, чтобы их доводили до болезненных судорог всего грешного тела.

Феликс заключает мою разбитую ладонь в свои руки и прижимает к себе. На серой кофте остаются отпечатки свежей крови. Я заглядываю в его полные жизни голубые глаза. С недавних пор голубой - мой любимый цвет. Он(цвет) отражает самые разные эмоции, и обладатели такого морского оттенка глаз обычно имеют дар зачаровывать других людей. Феликс смог воспользоваться этим, привязав все мои мысли к себе прочными оковами одержимости.

– Смотри, пап, – парень поворачивается к своему отцу, приподнявшимся на локтях, – это мой хен. Он трахает меня каждый, мать его, день.

Я больше не чувствую чужого страха, который пытался вырваться наружу прямиком из Феликса. Он не дрожит, не зажимается и стоит с гордо поднятой головой. Я ощущаю лишь его победоносную ухмылку, которую мне доводилось видеть раньше. Она означала «победу» после удачных окончаний его маленьких шалостей.

Феликс настойчиво прильнул к моим губам, бесстыдно кусая их. Он кладет мою ладонь на свой зад, а я подыгрываю ему и сжимаю упругую ягодицу, подавляя резко нашедшее на меня желание взять его прямо здесь, такого развязного и страстного. Хоть и это все показуха для его отца.

– Пидоры... – Прорычал мужчина, еле-еле поднимаясь на ноги. Он шатается, держится руками за голову, – ты мне больше не сын, малолетний уебан.

– Всегда мечтал это услышать от тебя, пап, – театрально произносит Феликс, когда его папаша открывает дверь в свой муравейник.

Громкий хлопок. Мы остаемся одни. Феликс обреченно выдыхает, высвобождаясь от моих прикосновений к его задним прелестям.

– Теперь у меня окончательно нет дома, – констатирует младший, искренне рассмеявшись.

Мне, такому сухому цветку, которого поливают каждый день и он все равно постоянно засыхает, никогда не понять радости расцветающей акации, о которой напрочь все забыли. Люди делают для меня столько всего, но я продолжаю оставаться последней тварью и наслаждаться чужой болью. А Феликс? Та самая чужая боль, которая будет оставаться жизнерадостной при любых пытках судьбы, терзающей его хлипкую душу.

– У тебя есть дом, Феликс, – говорю я спокойно, заглядывая в сияющую голубизну его глаз, – мой дом.

– Так уж и быть, уговорил, – фыркнул тот, похлопав меня по плечу, – тогда как насчет того, чтобы поехать в мой дом и выкинуть все шмотки моего херова соседа по имени Хван Хенджин?

***Феликс

Комнату освещает лишь голубой лунный свет. Весь день мы занимались бог знает чем: Хван больше не уезжал и оставался со мной. Еще бы он уехал, когда я каждый час давал ему трахать себя.

Сегодня первый раз, когда мы засыпаем в одной постели. Только мне не спится. Я словно под одним одеялом с монстром, живущим под кроватью, который все детство то и делал, что заставлял сходить с ума и бояться заглушающей темноты.

– Ты выглядел не таким разбитым, – цитирует Хван, сонными глазами тыча в белый потолок, – а мне казалось, твоя семья важна для тебя. Почему ты не дал мне добить твоего отца? Ничего бы не было.

– Мама не всегда была такой, – начал я неуверенно, – я был не запланированным ребенком и отхватывал от нее по полной. Сейчас кажется, что она хрупкая женщина с чутким сердцем, но раньше она была настоящей истеричкой, даже силу применяла бывало. Она не любит меня, – говорю я сухо, – и когда выпивала вместе с отцом, то громко признавалась мне в этом, распуская руки. Я закрывался в комнате в такие моменты вместе с Эвой. Однако с возрастом я понял, что мне не на что жаловаться: она любила Эву - этого достаточно, чтобы иметь к ней уважение и защищать ее.

– Ты настолько себя не уважаешь, блондинка? – Увлеченно слушая меня, спросил парень.

– Я смирился с этим. Даже находил в этом плюсы: нет угрызений совести от провинности перед ней, и если вдруг она умрет, я не сломаюсь, как остальные дети. А вот ситуация с Эвой... – Я замолк. – Не хочу об этом. В общем, мне просто не по себе от того, что родной человек покинул этот мир. Что больше я не увижу его никогда. А что касаемо отца: раньше он наоборот был любящим папашей с хорошей зарплатой, пока не начал активно выпивать...

Хван погладил мою макушку. Я лежу на его томно вздымающейся груди.

– Алкоголь не оправдывает все говно, которое человек может сотворить.

– Он всегда был весьма вспыльчивым. Однако, прямо сейчас бы я точно сказал - к отцу я питаю больше теплых чувств, чем к матери. От отца мне будет достаточно банального «извини», но чтобы оно было искренним. Это все, что мне нужно, чтобы он снова стал для меня дорогим человеком.

– Хочешь, заставлю его извиниться перед тобой на коленях, блондинка?

– Нет. Я хочу, чтобы он сделал это сам. Когда-нибудь, или никогда, мне неважно. – Я молча задумался, – мама закрывала меня в кладовке, когда я допускал ошибки. Папа приносил туда шоколад и вкуснейшую лапшу быстрого приготовления. Мама забирала все мои накопленные деньги на хер пойми че, а папа батрачил на своем заводе день и ночь, чтобы дать мне еще больше деньжат. Мама отхерачила меня ремнем за драку, а папа научил меня нападать и избил отца того мальчишки, который первый начал побоище. Папа не любил Эву, потому что она - не его дочь. Это выяснилось тогда, когда мне было восемь, а Эве всего шесть. Тогда он и запил. Надеюсь, теперь ты понимаешь ситуацию в моей семье.

Я рассказываю это все на одном дыхании, не пропуская ни одну деталь. Хван внимательно меня слушает и вникает в каждое слово, гладя рукой по спине, словно поддерживая меня. Я так наивно доверяюсь этому самолюбивому клоуну, что сам не замечаю того, как вещаю ему самые личные истории из жизни.

– Моя семья тоже не сахар, блондинка, – разбавил обстановку он, когда я сонно утыкаюсь носом в его грудь, – мне давали все, кроме ебаной любви. И я не любил никого из них. Я всегда был сам по себе. В моем понятии было исключительно уважение к некоторым выебистым персонам, а остальных я приравнивал к грязи. Отсюда и красная карта, – говорит Хван, и я не понимаю, какое чувство томится в его голосе: гордость или отчаяние? – Нам с тобой обоим не повезло с родаками. Зато нам повезло в другом. Знаешь, в чем?

– Удиви.

Хван приблизился к моим губам и накрыл их своими. Сегодня было слишком много поцелуев.

– В том, что мы встретили друг друга. Хорошей ночи.

Балабол довольно ухмыльнулся, облизнув губы, и прикрыл глаза. Я последовал его примеру и тут же почувствовал, как объятия сна затягивают меня в свои темные улицы, усыпанные шлаком.

Отчасти он прав. Мы - две потерянные души, упитанные почти забытым горем, но все происходящее мимо нас напоминает нам о минувших днях, когда бессонница превращалась в чудовищный ад.

Только он - полностью сухой нарцисс, не умеющий по настоящему любить. Я - такой же, но в моей жизни был божественный поток воды, увлажняющий мои просушенные корни. Эва была для меня той самой водой, но и ее в скором не стало. А мне вдруг стало нечем дышать, и теперь я обречен находиться в обществе тех же нарциссов, что и Хван Хенджин.

Однако, если мы вдвоем изо всех сил постараемся, может быть, у нас выйдет выпустить хотя бы одну каплю воды? Даже если она будет с примесями крови. Даже если ее чертовски будет не хватать на нас двоих.

Если два сухих цветка смогли обеспечить для себя панацею, вернувшую их к жизни, то разве для истинного счастья нужно что-то большее?

***

В честь нового года жду подписку на канал и звезды. Всех с наступающим!