Пролог

Подпишись!

Феликс

Морозный ветер проходит сквозь не заделанную щель в панораме окон. Он делает мысли о предстоящем дне еще холоднее. Резко промелькнувшая мечта, чтобы не проснуться завтрашним утром, заполняет собой мою голову. Страх о том, что эти монстры, засевшие в телах милых школьников, сделают все, чтобы мое сердце перестало биться. Как же, мать его, жутко.

***

   Кладу тяжелый портфель на коврике около входной двери, а сам перебираюсь на кухню. У плиты, мама создает настоящие изыски кулинарии. Ее лицо свежо, как капля росы, и красиво, как цветок примулы. Все потому, что главаря семьи нет дома: его вечное во всем недовольство уже перенеслось на завод, где он фактически «мотает срок» большую часть дня. Его дерьмовая работа освобождает нас от негативных эмоций, а если бы она еще приносила должные деньги, мы бы жили в шоколаде. Наше материальное положение держится на пособиях.

   Я пытаюсь вспомнить что-то из совместной жизни родителей, а перед глазами лишь бледная женщина с непроницаемым лицом, которая сидит и смотрит, как ее дети превращаются в вяленую рыбу.

   Такая ебаная идиллия в нашей семье научила меня держать язык за зубами и надевать маску безразличия, чтобы никто не догадался, о чем я думаю.

   В школе стараюсь не высовываться. В круглосуточных магазинах, расположенных около дома, поболтаю с кем-то из вежливости. Дома я уже не такой пай-мальчик, но стараюсь ни о чем таком не распространяться: старшие с устарелыми взглядами на жизнь готовы пропустить собственного сына на мясорубке, если из его уст вырвется хоть один нелепый намек о, к примеру, американских педиках.

   За кухонным столом расположился самый младший член семьи: моя сестренка Эва. Наша с ней разница всего два года, но в моих глазах, даже когда ей будет под сорок, и уродливые морщины рассеются по ее ангельскому личику, она останется для меня малышкой.

   Я преодолеваю сущий метр между нами и треплю чужие волосы. Эва робко обернулась, но, видя перед собой старшего брата, после расплылась в улыбке.

   – Доброе утро, дамы, – хихикнул я, оперевшись локтями о спинку стула.

   Мама молча кивнула, а Эва отодвинулась от стола и повернулась ко мне.

   – В школу то не опоздаешь?

   – Как я могу, – говорю я и даже не закатываю при этом глаза.

   Эва берет со своей тарелки чернику. Она подбрасывает ягоду, и когда она, описав высокую дугу, летит в мою сторону, я ловлю ее ртом и, прокусив нежную кожицу, ощущаю терпкую сладость на языке.

   – Весь твой завтрак, а теперь беги! – Бодрствует она.    – Уже лечу, ангелок, – заканчиваю с тем же энтузиазмом.

   Я целую ее в щеку и махаю рукой матери. Оказавшись в коридоре, хватаю рюкзак и надеваю одну лямку на плечо. Проворачиваю в замочной скважине ключ и, дернув за ручку, со страшным скрежетом открываю дверь.

   Сегодня черные, усыпанные шлаком улицы безлюдны. Мужчины и женщины, с согнутыми спинами и распухшими коленями, торопятся на смену. Многие уже давно оставили всякие попытки вычистить угольную пыль из-под обломанных ногтей и отмыть грязь, въевшуюся в морщины на изнеможенных лицах.

   Я окидываю леденящим взглядом разрухи, умещающие в себе сотни людей. Один из самых неблагополучных районов является моим родным домом. Я широким шагом преодолеваю расстояние до забора и добираюсь до остановки.        Разделяю это место с работягами; старушками, любящими двадцать пять часов в сутки наматывать круги на автобусах, и со школьниками.

   Школьники, с которыми мне не по пути. Они - бедняки, учащиеся там, где булочка за четыреста вон, это божья благодать. Я - тоже бедняк, но учусь в престижной школе нашего города.

   С моими выдающимися знаниями по математическим наукам, я смог привлечь к себе внимание одного из завучей. Он проявил ко мне пугающий интерес, однако благодаря его умелым рукам, я благополучно обучаюсь в этой школе.

***

У самого входа предъявляю особую карточку ученика и прохожу через турникет. В широких коридорах меня встречает смешанный аромат дорогих парфюмов. Приветливо улыбаюсь проходящим мимо учителям, киваю случайным знакомым из параллельных классов.

Добираюсь до своего шкафчика и достаю из бокового кармашка рюкзака именной ключик. На дверце с внутренней стороны неаккуратно приклеен потрепанный плакат с моей любимой музыкальной группой. Еще ниже: маленькая фотокарточка с Эвой. Здесь ей всего шесть лет.

Отбрасываю в углы старые фантики, оборванные листочки со шпаргалками и глупыми записями; рисуночками. Мешающую макулатуру сметаю в одну кучу и отправляю в мусорное ведро, стоящее в углу раздевалки. Возвращаюсь к шкафчику и перекладываю нужные учебники в рюкзак.

Не успеваю я вынуть ключ, как на мои плечи обрушиваются тяжелые касания.

– Сынмин, ты еблан, – обернулся я резко, – нахер пугаешь.

– Учитель Бан ожидает тебя у себя после всех уроков, – лисья улыбка дотрагивается до чужих губ, – интересно для каких целей.

Тот самый завуч, благодаря которому я здесь. По совместительству учитель математики. Сынмин, как и многие обучающиеся здесь, осведомлены тем, по какой причине я попал сюда. Понравился Бану. По их мнению, не как способный ученик, а как юное тело для грязных влечений.

– Я просил тебя больше не шутить на эту тему, – сталкиваюсь с ним плечом, проходя мимо.

– Соря-я-я-ян. – Закатил глаза он, – погнали на урок.

Сынмин вешается на мою шею, лениво плетясь сзади. Я больше не могу сдерживать вырывающийся наружу смешок. Этот балбес стал моим лучшим другом с того дня, как я ступил на порог новой школы. Я не могу сдержанно злиться на подобных ему дурачков.

***

Учебные часы пролетают смутно. Несмотря на познавательное проведение каждого урока, я, сидя на задних партах, позволяю себе прикрыть глаза и одной ногой побывать во сне. Первая половина учебного дня позади. Пришло время ланча.

Стою в очереди рядом с другом, постепенно продвигаясь с подносом. Дружелюбные повара при виде меня накладывают чуть больше еды, чем положено. Женщина на раздаче протягивает мне сразу два клубничных молочка.

– И сестренке, – мягко произносит она.

– Большое спасибо, – я поклонился и с полным подносом отошел в сторону, дожидаясь Сынмина.

– Я тоже так хочу! – Изнывает он.

Мы, держа в обеих руках подносы, предвкушаем горячий вкус крылышек в панировке. Осталось найти укромное место, куда можно прижать свою задницу. Начинаем класть глаз на свободные столы.

– Вон там! – Воскликнул Сынмин.

Не успеваю ответить. Шум разбившейся вдребезги тарелки привлекает мое внимание. Аккуратно шагаю в сторону источника апокалипсиса, пока Сынмин осторожно идет сзади.

– Феликс! – в полголоса окликнул меня он, – там стоит Хван Хенджин, пошли отсюда!

Я игнорирую настойчивые просьбы развернуться и свалить, пока мои глаза анализируют ситуацию. Толпа образовала тесный круг, посреди которого на коленях, свесив голову вниз, дрожит парнишка из средних классов. Рядом опасно разбросаны острые осколки от недавно разбитой тарелки.

Мой взгляд прикован к виновнику торжества. Хван Хенджин. Богатенький сынок владельца сети всех этих учебных учреждений. О нем я мог только слышать, и узнавал я не самые благоприятные слухи. Страшный человек, вершащий над судьбами. Раздающий красные карточки.

Стать обладателем красной карты – вот настоящая причина робости обучаться в этой школе. Оставляется в шкафчике, давая знак: личность этого человека приравнивается к грязи. Своеобразная пометка, которая отпечатывается на жизни тех, кто по глупости попался на глаза Хвану. Сопровождается жуткими издевательствами. Она(карта) словно пробуждает в учениках диких зверей, готовых растерзать собственными зубами твою глотку. Вырвать позвоночник и обвить им твою шею, потянув за край, чтобы обеспечить мучительное удушье.

Хван, с гордо поднятой головой, выставляет вперед ногу. На ней красуется начищенный до блеска лофер, собравший на себе пару капель... Соуса?

– Слизывай. – Гортанный голос кажется таким глубоким, что по телу проходит табун мурашек, – ты испачкал этим дерьмом мою обувь. Тебе органов не хватит, чтобы расплатиться.

    Разве кто-то сможет поддаться на такое публичное унижение? На что рассчитывает этот самовлюбленный петух, заставляя кого-то буквально вычищать его обувь с помощью языка? Клянусь, мои глаза были готовы вылететь из орбит, когда мальчишка и вправду склонился ниже, чтобы выполнить этот омерзительный приказ.

   Хван с удовольствием наблюдает за картиной. Ребята достали свои телефоны, чтобы запечатлеть момент на видео. В моей голове уже заседает представление о том, как это зрелище будет разрывать твиты, как из него будут создаваться мемы и выставляться на всеобщее посмешище. Бедный, блять, пацан.

   Я затаиваю дыхание, отсчитывая секунды до того, как все разойдутся и оставят этот объект дебильного смеха в покое. Однако последующий выброс Хвана становится последним и рушит собой все мое железное терпение, которое и так находилось на острие лезвия.

– А теперь вылизывай своим грязным языком все дерьмо, которое попало на пол, – эгоист заливается колким смехом, хватая на себя одобрение в глазах дружков, прячущихся за спиной.

   Насмешки оглушают меня, словно пуля пятидесятого калибра пронеслась мимо виска.

   Все эти отбросы лишь пешки, подходящие на роль дешевого аксессуара. Я ловлю медленное движение парня. Он на полном серьезе собирается выполнять ебаный приказ, обеими руками копая себе могилу. Это блядство больше не смеет продолжаться.

***

Протискиваюсь сквозь толпу и выхожу в свет. Круг, попадая в которой, ты больше не сможешь сделать шаг назад. Ты остаешься запечатленным на камерах, не имея шанса стереть эти записи. Мне плевать.

– Прекращай все это дело, хен, – твердым голосом произношу я, перенаправляя чужие взгляды в свою сторону.

Его улыбка становится не насыщенной. Он засовывает руки в карманы и слегка опускает голову набок.

– Что? – изогнул бровь он, сохраняя поверхностный тон.

– Я сказал, прекращай всю эту хуйню. Ты не можешь так относиться к другим, если в твоем кошельке чуть больше денег. – Делаю легкий акцент на последней фразе, заставляя желваки на его лице жить своей жизнью.

Хван трогается с места и делает два широких шага, оказавшись опасно близко. Он куда выше, чем казался мне из толпы. Приходится немного задрать голову вверх, сохранив зрительный контакт. Я скрываю робость, заглядывая в томные карие глаза, которые несут животный блеск.

– В себя поверил? – Его рука тянется к моему подбородку, заставляя кадык дергаться от напряжения.

Я вжимаюсь пальцами в края своего подноса и, приняв фатальное решение, замахиваюсь, чтобы опрокинуть тарелки с едой прямо на его штаны. Не медлю ни секунды и беру поднос поудобнее, со всей силы ебнув обидчика по животу плоской поверхностью. Он почти не согнулся.

Тяжелая рука хватает меня за воротник рубашки. Еле слышный треск ткани проносится в ушах. Ноги чуть отрываются от пола, касаясь него только носочками.

– Какого хера... – Рыкнул он, стиснув зубы.

Нас тут же разняли. Пришедшие учителя. В лице одного из них я узнаю учителя Бана, который обеспокоено смотрит на меня. Я лишь улыбаюсь.

– Все, ребята, расходимся! – Махом рук разгоняет всех наша учительница по иностранным языкам. Милая девушка, против которой никто не идет.

В отличие от других учителей. Их страх касаемо Хвана также обусловлен множеством причин. Представительниц женского пола он не трогает - неясный ни для кого принцип, которого он покорно придерживается. Однако учесть, сколько юбок он перетрахал: смысл в этом все же есть.

– Феликс, ты как? – Приблизился Сынмин, кладя руки на мои плечи.

– Феликс? – За его спиной встал учитель Бан.

– Я в порядке, все хорошо.

Поправляю жилет и пальцами зачесываю волосы назад. Я не чувствую ни вины, ни нарастающего страха. Все сделано правильно. Беру Сынмина под руку и мы теряемся в толпе, скрываясь от нежеланных взглядов.

***

– Такое поведение недопустимо, – раздраженно выдыхает Бан, потирая большим и указательным пальцами переносицу.

– Простите, мне искренне жаль. – Лгу, про себя ухмыляясь.

– Феликс, ты знаешь, что за человек Хван Хенджин?

– Да. Еще раз говорю, мне очень-очень жаль.

– Ладно. – Уголок его губ слабо приподнялся. – У тебя все хорошо? Как твои дела дома?

Он обходит деревянный стол и встает передо мной, уязвимо сидящем на стуле. Очередные всплески странного внимания от мужчины, которому слегка за тридцать, обеспечивают в животе стрессовые ощущения.

Когда наглая ладонь прикасается к моей щеке, я вскакиваю. Создаю между нами безопасное расстояние, сделав несколько шагов назад.

– Учитель Бан, мне уже пора домой, – тараторю я, нащупывая сзади ручку двери, – до завтра!

***

Нет улыбок от учителей, знакомых. Никто даже не поздоровался со мной. Этот день ощущается мрачнее тучи. Нагнетающие мысли с вопросом о том, к чему все эти показательные игнорирования, обрушиваются на мои плечи. Девчонки громко шепчутся, демонстративно прикрывая рот рукой.

Видео. Да, скорее, вся причина в видео. Кто-то выложил снятую на камеру ситуацию, произошедшую вчера. Если вся загвоздка в этом - мне не стоит утруждать ни одну свою нервную клетку испытывать дискомфорт. Уже завтра все забудут об этой чепухе, и она будет вызывать у всех только добрую улыбку. Думал я.

Открываю шкафчик и обнаруживаю, что лица артистов на плакате изуродованы черным маркером: подрисованы шляпки и усища. От фотокарточки Эвы остался лишь след от скотча, на который она была приклеена. Но это не самое страшное.

Ебаная карта бордового цвета, свисающая с верхней стенки шкафчика. Это последнее, что я успеваю увидеть, прежде чем на мою голову выливают что-то подходящее на прокисшее молоко. Слышу омерзительный смех вокруг и откуда-то сверху: мой шкафчик находится прямо под перилами лестницы, ведущей на второй этаж.

Теперь я помечен, обрекаясь на вечные издевательства. Я еще свижусь с тобой, чертов Хван Хенджин.