Боль

  Я застыл в оцепенении. Она лежала на своем диванчике, свернувшись калачиком, словно загнанное в угол животное. Я не из самого робкого десятка, но это зрелище заставляет содрогнуться от ужаса: серый ковер кое-где усыпан каплями крови, отчеты разбросаны по полу, помяты и разорваны. «Семейная» рамка разбита. Палочка на полу. Она жива?Я рванул к дивану. Она обездвижено лежит спиной ко мне, юбка порвана, на ногах ссадины с размером в яблоки. Я пытаюсь ее повернуть лицом к себе. Жива.Глаза открыты, уставлены куда-то сквозь пространство. От этого потерянного взгляда хочется бежать, кричать, рвать, убивать.— Грейнджер, скажи хоть слово, — попытка, но тщетная. Я машу перед ее глазами руками, но ноль, никакого движения. Вот и что делают в таких ситуациях? В Хогвартсе такому не учили.— Гермиона, ты меня слышишь, просто кивни, — казалось, мои слова проходят сквозь нее и даже не успевают задержаться в ее сознании. От всей этой ситуации кровь стыла в жилах. Сейчас она была похожа на одну из узниц мэнора, только вот пытал ее не я.— Грейнджер, черт побери, прошу, пошевелись, прошу. — Я схватил ее за плечи и начал трясти, чтобы услышать от нее хоть слово, но вместо этого из карих глаз покатилась лишь одинокая струйка слез, без единого звука.— Что он с тобой сделал, — риторический вопрос, ведь результат был на лицо, — я убью его, я придушу, слышишь, сам, собственноручно! — я сорвался на крик. Это ситуация делала из меня ребенка, которого оставили в своем одиночестве и страхах дома. Я зарылся руками в волосы и тихо заскулил. Нет, не заплакал, взвыл от бессилия. Я не мог ничем ей помочь, как и своей матери...— Я... — неожиданно она заговорила осипшим голосом, — я... — видно было, что каждое слово давалось с особой болью, — я такое ничтожество, Драко, — она попыталась выдавить из себя подобие улыбки, — я даже не смогла уложить его Ступефаем, — ее глаза горели отчаяньем, — может, ну его, это все... — К одинокой слезе присоединилась одна и еще одна. Я понимал, что она говорит. Я знал, что скрывалось за этим «всем». Желание собственной смерти. Что-то во мне рухнуло в этот момент, словно пала Берлинская стена. И вся моя боль, все мое одиночество и страхи превратились в поток нескончаемой жалости к ней. Я обхватил ее руками и начал обцеловывать лицо, словно у маленького ребенка.— Ты что, ты что, глупая, все еще наладится, вот увидишь, обязательно. — Я ощущал на вкус соль, много соли, и не только от слез, а от ее уже запекшейся крови. Да, она ничем не отличалась от моей.— Мы поквитаемся с ним. — Я бережно обхватил ее измученное тело и усадил на пол рядом с собой, крепко обняв. — Я тебя не дам в обиду, ты слышишь? - она слегка ощутимо кивнула. — Я тебе обещаю это, Гермиона. – Она ухватилась за мою рубашку настолько крепко, насколько позволяли ей остатки сил, словно боясь, что я куда-то испарюсь, исчезну. Это был, пожалуй, самый интимный момент в моей жизни. Да, наверняка.