Глава вторая. О Тсеритсе, настоящей Болотной Ведьме, и большом обмане

Далеко-далеко, в лесу тёмном и страшном, стояла избушка. Но избушка не простая, ведь ходит она на двух птичьих ногах, будто живая, и отворяется лишь на зов того, кто правильные слова знает...

Наверное, до встречи с Осокой (да и много после) так и думала Солнцеслава. Кому же было её переубеждать? Сказки, голословные и причудливые, детей с малых лет учат: в лес не ходи, встретишь Болотную Ведьму — не сносить тебе головы. И, казалось, не могло быть в словах предков лжи. Ведь с чего им думать иначе? О потомках же заботятся.

После рассказа Осоки Солнцеславино представление переменилось. Она узнала, что ведьмы были всегда, и с самого их появления на свете Матушкином зверолюдову голову занимали те же неразрешимые тайны: кто такие ведьмы, где они живут, что умеют, ненавидят они простого зверолюда иль добра ему желают. А что ещё способно нагнать жути так, как непонимание?

Суеверный страх, естественно, соседствовал с уважением. Ведь к кому, кроме как к ведьме, пойдёт добрый мо́лодец, если ни одна светлая душа не способна помочь? Кто всегда неусыпно стоял на границе добра и зла, жизни и смерти, света и тени? Кто издревле наблюдал за миром и ведал, каков он настоящий, без прикрас, кто способен поведать истину?

Однако, вопреки привычной ведьмовской нелюдимости, одна ведьма однажды решила: её сила наведёт страху на всё Царство Берское и изменит его на корню. Звали её Тсеритса, и родом она была из племени Лошадей.

После её подвигов — страшных, но великих — имя Болотной Ведьмы разнеслось слухами по всем княжествам, заставляло трепетать простой люд. Даже великий князь, чтобы удержать ведьм в узде, создал ведьмовское отделение в Высшей Школе Чудесных Наук. Всякая ведьма, что там не отметилась, попадала под подозрение в том, что была той самой, Болотной.

Тогда же, из ниоткуда появилось немало подражательниц-неумех, которые будто Царю в отместку, творили злодеяния под личиной Болотной Ведьмы. Воровали и славу, и звонкую монету. Однако их поступки лишь пуще и дальше развеяли весть о настоящей Болотной Ведьме Тсеритсе. И — каким бы глупым это ни оказалось — даже помогли своими поступками скрыть настоящую Болотную Ведьму!

Солнцеслава неустанно вопрошала: «Но кто же была эта Тсеритса? Как она стала такой сильной? Что она такого сделала, чтобы пустить корни своей славы во все уголки Царства?» Осока загадочно молчала. И говорила, что вот дойдут они до хижины — тогда всё поймут.

Брели они неторопливо сквозь лес. Но долго ли, коротко — дошли, добрались.

Дорога выдалась нелёгкой: как оказалось, хижину окружили болота тёмные, булькающие, смердящие. Друзья шли ровной нитью друг за другом, ведомые Болотной Ведьмой. Она, в здешних местах проведшая всё детство, обходила провалы со знанием дела. Солнцеслава старалась не думать о том противном запахе, что бьётся в чуткий Кошачий нос, густой влаге, что опускалась на ушной мех, о болотницах, что вот-вот — и утащат её в страшные глубины ей на погибель.

Сперва Солнцеслава хижину и не заметила, едва не прошла. Но вдох Осоки — вдох глубокий, шумный — заставил обернуться и увидеть. Вот она! Крохотная, домишка спрятался средь деревьев, будто сливалась с ними. Поросший мхом и опутанный листвой, он, казалось, врос в землю и давно уже принадлежал миру не зверолюдскому, а лесному. Судя по словам Осоки, в хижину эту не ступала живая нога уже много лет.

— Последней здесь была я, — сказала младшая Болотная Ведьма. — Но знала, что вернусь.

У хижинки не было даже крылечка. А стены-то какие тонкие, словно у уличного нужника! Как же тут в холода жилось? Явно несладко — Солнцеслава и представить боялась, какой в те времена промозглый мороз царил внутри.

— Как же вы тут жили? — будто прочитала её мысли Бажена. — Так ведь и насмерть замёрзнуть недалеко...

— Мы парили зелья тепла в большом котле. Конечно, сквозняк всё ещё оставался, но небольшой. Я часто болела, но недолго, — отвечала Осока, подбираясь к дверям.

Точно подкрадывалась — что она там ждала? Солнцеслава подошла сзади, вглядываясь в самую обычную, хлипкую дверь, которая держалась, наверное, только на добром слове.

— Ну и что же? Чего ждёшь? — спросила Солнцеслава, от испуга Осока вздрогнула. — Хей! Всё хорошо, это же я.

Осока кивнула. Но в её глазах застыло недоумение.

Позади друзья толпились на жалком куске твёрдой земли. Последним стоял Лун: выведывал, не шёл ли за ними никто. Осока его попросила. Солнцеслава ума не приложила зачем, но, наверное, так стоит поступать, когда имеешь дело с опасными сильными ведьмами.

В обход Осоке вперёд прошёл Златоуст и, придерживая что-то за пазухой (верно, осколок), с напором отворил дверь. Но единственный враг, которого они ждали, была пыль: она со всем остервенением бросилась Златоусту в глаза, и он принялся кашлять, топтаться на месте и, наступив себе же на хвост, чуть не упал. За руку его ухватила Бажена.

— О, вот это борьба! — рассмеялась она. — Я так и думала, бояться нечего.

— И откуда же ты знала? — спросила Осока настороженно.

— А я ничего не чувствовала внутри. Не слышала, не унюхала. Значит, там нет ничего, — пожала плечами та. — Пройдём уже внутрь и присядем! На этих болотах мне не по себе.

— Угу, — кивнул позади Лун. — Я верю Осоке, но то, что все говорят о болотах, не даёт мне покоя...

Взяв его за руку, Солнцеслава отправилась внутрь следом за всеми.

В тусклом свете холодного солнца причудливо танцевали пылинки. Теперь хижина, видно, стала их царством: пыль покрыла всё с потолка до пола.

Лишь после пыли заметила Солнцеслава творящийся вокруг беспорядок. Повсюду разбросаны разбитые склянки, на полу перевёрнут пузатый котёл, сдвинуты и стол, и две маленькие — точно детские — кровати. Под окошком лежали осколки глиняных горшков, под ногами хрустели незнакомые семена и ростки. С потолка свисали толстые верёвки с подвязанными на них засохшими пучками, из которых Солнцеслава узнавала лишь некоторые цветы и крапиву. Из того, что уцелело и не превратилось в воцарившуюся здесь пыль.

— Ха, — усмехнулась Осока, раскрошив пальцами древние семена. — Всё царевы псы перерыли, всё унесли, а самого важного так и не нашли...

— У тебя здесь были Царехранители?! — удивлённо встрепенула уши Бажена.

— Обо всём понемногу, — загадочно пробормотала та и вдруг воскликнула: — Нам стоит здесь убраться! В этой пыли тяжело дышать.

— Тем более, можно будет тут остановиться на ночлег, — подхватил Златоуст.

Солнцеслава заметила, как Осока поджала губы, но ничего говорить не стала, лишь подозрительно сощурилась. Она, конечно, доверяла Осоке, но в такие мгновения та её по-настоящему пугала...

Хотелось возразить, но было нечем. Осока была права: сидеть в этой пылищи невозможно совсем. Поэтому Солнцеслава ухватилась за обломанную метлу одной из первых.

Убирались они, как ни странно, недолго. Весь хлам выбросили болотницам на съедение, оставив только то, что выжило спустя долгие годы. А из действительно полезного оказались только кровати, стол, котёл да несколько других безделушек, вроде двух-трёх ступок. Даже лавка обломалась: Бажена было хотела на неё присесть, но та оказалась с трещиной, и Бажена с оглушительным грохотом приземлилась на пол. Солнцеслава не удержалась от смеха! Да и другие посмеялись, даже Осока едва заметно хихикнула.

Но когда они закончили, остались собой горды: теперь-то хижина, считай, блестела, хоть и стала очень пустой. Солнцеслава-то так довольна собой осталась, что аж грудь выпятила.

— По-моему, я отлично справилась! Хотя никогда, правда, не убиралась. Как тебе моя работа, милый Лун?

— Думаю, награда не заставит себя долго ждать, — кивнул он на Осоку, что уже перебирала пояс в поисках каких-то трав.

Оказалось, она так много набрала за их небольшой путь от Империи Лонг! Причём, видно, искала что-то определённое: всё из её сумок пошло в котёл, без исключения. Ведьмин пузатый друг твёрдо стоял на четырёх ножках прямо на полу. Под днищем Осока свила венок, утыкав его странного вида сеном, из-за чего огонь не расползался по дереву.

Пока Осока трудилась, не покладая рук, друзьям оставалось только смотреть. Златоуст присел на пол рядом с котлом, выдувая на дрова маленькие хлопающиеся искры. Бажена сидела рядом и грела руки у огня. А Солнцеслава залезла на колени к Луну, который удобно устроился на краешке кровати.

Долго Осока творила нечто чудно́е над котлом. Скакала, плясала, говорила себе под нос, сосредоточенно смотрела в пучину пузырящуюся, зачем-то даже набрала себе немного в небольшую скляночку. От самого же варева веяло запахом диковинным да чудесами незнакомыми. Даже пившая зелья Осоки Солнцеслава не узнавала, что же это такое. Посматривая вполглаза на зелёные пузыри, она даже предположить не могла, для чего всё это нужно. Поэтому молчала. Как и все. Уставшая за весь этот далёкий путь, она дремала у Луна на плече, обвив его хвост своим.

— Кхм-кхм, — кашлянула вдруг Осока, разбудив этим Солнцеславу. — Готово.

— Что готово-то? Нам это выпить? — уже потянулась к котлу Бажена, но Осока рыкнула на неё.

— Нет, не тр-р-рожь! — испугалась та.

— Хорошо, хорошо! Не зверей! — улыбнулась Бажена, но помрачнела, увидев злобный взор Осоки.

Окинув хижину глазами и, видно, удостоверившись, что все смотрят, она, гордо выпрямившись, произнесла громко:

— Лучше смотрите. И повнимательнее! Дважды я не смогу это вам показать... Златоуст, пожалуйста, достань его.

И он достал... дневник. Солнцеслава встрепенулась. Вот он! Как же давно она его не видела. Ведь из-за него они тогда и поссорились на Островах! Даже её, казалось бы, безразличную к ведьмовскому ремеслу, тянули к себе эти старые берестяные страницы. И, похоже, сегодня придёт время, когда они, наконец, узнают, что там сокрыто.

Взяв дневник в одну руку, Осока подняла её над котлом, а другую — с зеркальцем на руке — опустила к самому вареву, почти касаясь его. И вдруг она разжала пальцы, и дневник с плеском упал в бурлящую пучину.

Зеркальце засветилось, а за ним — вырвались клубы́ зелёного тумана. Сперва — плотного и стойкого, застилавшего глаза. Солнцеслава от неожиданности схватилась за руку Луна, тот и сам опешил.

Потом же туман рассеялся, а вернее стал кучковаться рядом с котлом, над которым стали появляться едва видимые, размером с мотанку или зерновушку, зверолюди. По чистому полю тумана скакали туманные Лошади — целый табун, племя, наверняка голосистое и шумное, днём и ночью пирующее, не знающее бед. А впереди плясала самая красивая, самая тонкая и изящная, самая пышноволосая из них.

— Мою бабушку назвали Тсеритса, — проговорила Осока, будто издалека. Хоть хижину и можно было измерить всего двумя-тремя хвостами. — На языке, давно забытом Лошадьми, это означало лучи рассвета. Наверное, они и впрямь предсказали её судьбу: всё изменить, зародить новый день, — она выдохнула, и вслед за её дыханием завертелся-закрутился туман. — Лошади — они вечные путники. Не сидят на одном месте, живут так, словно не знают горестей. Много танцуют и поют. Но их слава беззаботных гуляк обманчива: хоть они и стремятся жить радостно и свободно, они не могут миновать бедности, которая порой доводила их до глупых и опасных решений.

С её словами туман собрался в купола и крыши, стены из обтёсанных дубовых стволов. Под ними и устроились палатки, вокруг которых кружили Лошади. Та самая, что отличалась необыкновенной красотой, отделилась от сородичей и вошла в большие открытые ворота.

— Однажды их племя остановилось у ворот Звёздграда. Тогда они дошли дальше, чем задумывали. Пересекли границы Ветрового княжества, где жили испокон веков. Бабуля была одной из тех, кто завёл их так далеко: её жажда путешествий и любопытство вели её вперёд. Она чувствовала, что Матушка уготовила ей иную судьбу, лежащую далеко за пределами родных земель.

Вокруг вошедшей в ворота Лошади стали появляться звёздградские богатые дома. Солнцеслава помнила их и сама удивлялась размаху, с которым строят Медведи, жители города великого князя.

Остановилась Тсеритса перед дворцом Неизменным. Вот его невозможно не узнать! Перед ним — таким большим и могучим — Лошадь казалась совсем крохой.

— И тогда бабуля увидела иную жизнь, — произнесла в тот миг Осока. — Как богато и безбедно жили Медведи. Какие цветастые стены у их дворцов, какие приятные запахи доносились с их столов, какие тяжёлые от мехов у них шубы, украшенные дорогими камнями. И как они принимали всякого не из своего племени за низкого, грязного...

Вдруг Солнцеслава удивлённо заморгала. Впервые слова Осоки странно разошлись с туманными рисунками. Где-то там, в тумане Тсеритса мирно пировала с Медведями, поднимала кружку в чью-то честь. В недоумении Солнцеслава отстранилась, но решила пока вопросов не задавать, ведь может всё пропустить.

— Тогда она и решила в этот круг богатеев и властолюбцев вторгнуться — и уничтожить его изнутри. Однажды она пришла в тот день, когда Царь исполнял просьбы подданных.

Туман развеялся вновь. Сложился он в престол и сидевшего в нём незнакомца. Плохо видела его черты Солнцеслава, но приметила: лицом он был похож на великого князя Драгомира, как две капли воды, но отличался могучими телесами и густой бородой. Перед незнакомцем танцевала Тсеритса. Её копыта-ступни подскакивали высоко, обнажая коленки под пышной юбкой.

— Царь был ей очарован. Она показалась ему столь статной, столь изящной, какой не была ни одна Медведица. Все они были крупны, пышны, неповоротливы, по сравнению с Лошадиной красавицей.

Теперь всё вокруг растворилось: Царь сжимал Тсеритсу в тесных объятиях и целовал её так, как Солнцеславе бы только в самых смелых снах снилось. Лун в тот миг пристыжено отвернулся, на что Солнцеслава нежно улыбнулась и, когда он улыбнулся в ответ, прижалась поплотнее.

— Бабушка стала уважаемым гостем во дворце. Она думала, что Царь любил её, ведь вечно желал с ней встречи. А она любила его, всем сердцем.

На Тсеритсе появилась богатая шуба, тяжёлые ожерелья обвесили шею.

— Однако это продолжалось недолго, пока ему не подобрали, наконец, невесту.

Оттолкнул Тсеритсу Царь, и та топнула ножкой возмущённо. Но он был непреклонен: в отдалении его уже ждала будущая жена. И тогда Тсеритса стала махать руками, кричать. А Осока молвила:

— Царь разбил ей сердце, и она плакала всю ночь...

Однако слёз Солнцеслава не увидела. Лишь исказившееся в злобе лицо.

— Но когда забрезжили первые лучи рассвета она поняла: отчаиваться нельзя. Нужно показать этому богатею, что играть с чужими душами — подло. Если он поступил так с ней, то и всё Царство ему обманывать — легко.

Одинокая Тсеритса, теперь уже не в мехах и украшениях, а лишь в скромных и неприметных одеждах, направилась во дворец.

— Бабуля знала, что возвращаться в родное племя поздно, необходимо что-то придумывать в одиночку. Тогда-то она и вспомнила про Царскую казну, где — как говорил её бывший возлюбленный — лежит самое дорогое сокровище во всём Зеркальном мире, сокровище, что принадлежит владельцу до самой его смерти. Туда она и направилась.

Тсеритса петляла в ходах, переговаривалась с какими-то зверолюдами в тех же бедных одеждах, скрывалась от дружинников...

— Бабушка неплохо умела прятаться и воровать, ведь Лошадиные племена во многом этим и промышляли. К тому же во время свиданий с Царём она хорошо изучила Неизменный дворец, и теперь точно знала, куда идти. И, наконец, добралась...

Появилась заветная дверь. А за ней — свет чудесный. За дверью на престоле лежал... осколок! Вот он, точно тот, что у Осоки на руке. Солнцеслава ахнула.

— Не знала тогда бабушка, сколько погибло перед тем, как она заполучит осколок. Она даже не знала, что эти осколки такое и для чего нужны. Конечно, увидев его, она его схватила... и сошла с ума.

Дворец Неизменный будто задвигался-затрясся. Пол превратился в бурлящую трясину. Сила болот? Поэтому Болотная Ведьма?

Вдруг Тсеритсу озарило светом, и она исчезла в тумане.

И появилась вновь, но уже в заботливых руках другой Лошади, горбатой зверухи.

— Очнулась бабушка уже в руках одной из Лошадей её племени. Одна из чудесниц племени почувствовала её во дворце и кинулась ей на помощь. Они едва отбили бабушку у Царехранителей, но пожалели: теперь всем дружинникам Царь отдал приказ во что бы то ни стало разыскать бабулю. Бабуля просила племя укрыть её, чтобы она отомстила Царю за неуважение ко всему берскому народу, но в племени ей отказали — боялись, что гнев Царя падёт на них...

И снова! Та самая зверуха на коленях просила о чём-то Тсеритсу, но та лишь отмахивалась. О чём просила? Её губы были немы. Но Солнцеслава догадывалась: зверуха хватала Тсеритсу за рукава, обнимала, видно, просила не уходить, не покидать её. Но Тсеритса всё равно ушла.

— Выгнанная из родного племени, она отправилась в путь. С собой прихватила только книгу её бабушки-ведьмы — связанные воедино старые грамоты с описаниями зелий. Так она провозгласила себя Болотной Ведьмой — ведьмой, что умеет управлять силой болот. И поклялась отомстить Царю, во что бы то ни стало.

Потом картинки сменялись быстро. Перед Тсеритсой появилось несколько зверолюдей, четверо совсем разных, друг на друга не похожих. Вместе они отправились в далёкий путь. Солнцеслава видела и знакомого дракона, и пирамиды, и парящие острова, и высокую каменную стену...

— Бабуля отправилась собирать силы. Найдя верных спутников, которыми тоже двигала справедливость, она начала изучать осколки. Спустя долгие годы скитаний, она многое узнала о них, но...

Вдруг зверолюди стали исчезать один за другим. Первый — в пасти дракона, второй — проткнутый клинком Паука, третий — разорванный волной чудес на парящем острове, четвёртый — задавленный каменными воинами.

— Как бы бабушка ни старалась, получить хотя бы ещё один осколок у неё не получилось. Годы, десятки лет исследований кончились лишь гибелью её друзей. Слава Тсеритсы Болотной Ведьмы, что хоть и не получала осколки, но сражала всех своих врагов, пронеслась не только по Царству, но и во всём мире, её жестокой и невидимой руки боялись все государи... Но не этого добивалась бабушка. Она хотела справедливости.

Уже не такая красивая, похудевшая, с морщинами на лице, Тсеритса согнулась в ярости. Солнцеслава дёрнулась от ужаса, когда Тсеритса будто посмотрела на неё. На самом деле, древняя Болотная Ведьма лишь глядела насквозь, но сама возможность того, что она могла из темноты наблюдать, уже пугала Солнцеславу.

— В тот миг бабушка решила, что найдёт способ восстановить справедливость. Может, не в столкновении сил, но найдёт...

Потеплел туман. Кажется, за окном хижины на болота уже опустилась ночь. В темноте Тсеритса стояла под стенами дворца и смотрела в окно, откуда проливался свет.

— Тогда она задумалась: что же может быть худшим наказанием для всякого зверолюда? Нет, всякого смертного. Конечно же, лишение. Когда исчезает самое дорогое в жизни. Но что, если не власть, которую Тсеритса отнять не может, может быть дорого Царю?

Соткал туман маленький свёрток. Крохотный, невесомый. Походил свёрток на маленькую безобидную гусеничку, а внутри него что-то шевелилось. Показалось детское личико, и Солнцеслава, будто предчувствуя, задержала дыхание.

— Нет ничего дороже семьи.

Это было последним, что произнесла Осока. Пройдя тёмным призраком сквозь туман, она тихонько закрыла за собой дверь.

Но история, хоть и утихала, но продолжалась. Тсеритса забрала, нет, похитила ребёнка. Бежала, бежала с ним долго, сквозь леса и болота, ведь некуда больше бежать, и, наконец, наткнулась на знакомую хижину.

Видно, растила Болотная Ведьма маленькую зверочку подобно себе, премудростям учила. Но не одной учёбой была полна их жизнь: Тсеритса играла с малышкой, ругала её, когда та совершала глупости, нежно обнимала, когда та плакала. Даже опасный Избор младшей они прошли вместе. Трудно пришлось крохе-Медведице, у неё зеркала не было, слаба она была, в отличие от своих сородичей. Но стоило ей пройти испытание, и сила сопровождала её везде, а Тсеритса учила наследницу терпению...

Постепенно Тсеритса стала исчезать. Вдруг она и вовсе стала удаляться наверх, точно улетала... Погладив внучку по волосам в последний раз, она растворилась, засияв теперь уже далёкой звездой.