Глава двадцать четвертая. О долгой дороге к звездам

Тихо-тихо, в глубинах земных, слышалось дыхание тяжелое, натужное. То была Осока Болотная Ведьма — сердце ее в груди сжалось напуганным зверьком, мешая думать четко. Никакого разуменья в голову не приходило, и оставалось только ждать.

Пустить все на самотек... Стоило подумать об этом. Не совершать бабушкиных ошибок. Только у той была причина: первый раз она прибыла на Острова Уса, все правила и обычаи сама выведывала, а Осока... Осока не подумала. И совершила ошибку. Непоправимую ошибку, которая всех их погубит.

В голове копошились мыши. Осока знавала один яд, который их изгоняет... Только ничегошеньки у нее с собою нет. Все растеряла. Они проедали голову и выгрызали дыры. Сквозь дыры смотрят глаза — подсматривают, следят. Хотят все ее тайны выведать.

Осока схватилась за грудь. Нащупав пустоту, она вспомнила. Нет, нет, нет... Где дневник? Куда она его подевала?!

Дышать стало больно. Ну нет, нет... Быть того не может! Не могла Осока его потерять. Как зеницу ока хранила, все, что бабушка вместе с зеркальцем оставила. Зеркальце-то никуда не денется — оно себя защитит — но вот дневник... А если он в море, где размок и изничтожился? А если разорван на мельчайшие кусочки теми, кто ее сюда посадил?

Нет... Задрожала Осока. Без дневника — куда ей идти? Как жить? Кто она?

Болотная Ведьма. Вот она — бабушкина рука, протянулась к ней, зовет за собой. Пальцы расплывались в затуманенном взоре. Она ли это?.. Неужели пришла бабуля за ней, Осокой? Вернулась? Но... Осока же не выполнила обещания. Как она пойдет следом, если не имени своего так и не оправдает?

— Осока! — послышался оклик. — Вставай, ну же, ты чего? Это я...

Вдруг тьма, окружавшая ее, рассеялась. И исчезло наваждение. Рука родная превратилась... в большую ладонь Златоуста.

В сердечке забрезжил огонек. Тонкие пальцы сами опустились на Златоустову руку, а глаза наткнулись на его улыбку.

— Что-то плохое привиделось, да? Эта тьма насылает кошмары, меня самого извела.

Робко кивнула Осока. Тяжело вздохнув, заключил ее в объятья Златоуст, по голове погладил нежно, теребя короткие волосы и пушистые уши. Дернув ухом, Осока прислушалась к его дыханию и погрузилась в него, забыв о чем-то, возможно, очень важном. Или о ком-то. Видимо, не таком важном, как Златоуст...

— Пойдем, а то нас ждут, — отстранился вдруг Златоуст. Осока было хотела схватить его вновь, но не стала: по голосу поняла, что не время.

— К-как ты тут оказался? И где все? — тихо спросила она, приходя в себя.

Поднявшись на ноги, Златоуст поставил ее на ноги, потянув за руки, и передал ей нечто очень знакомое. Крылья?

— Надо надеть это побыстрее, — вдруг сказал он, принимаясь натягивать ремешки на Осоку. Та не воспротивилась, но покраснела от хвоста до ушей. — Это все Нидахасай. Оказался не таким трусом, как я думал. Собрал народ и, пока Агнанеи отбиваются, вторгся на этот парящий остров, нас спасти, чтобы мы помогли.

— Откуда он знал, куда надо идти? — засомневалась Осока, покорно раздвинув руки.

— Дочь Манасы рассказала. После того, как ты на ее глазах рванулась ко мне, — увидела Осока, как на лице Златоуста промелькнула улыбка, — и последовавшего происшествия на Агнанеи она поняла, что не хочет больше слепо следовать за матерью. И присоединилась к Нидахасаю.

— Почему-то я ожидала этого от Карунавы, — позволила себе уверенную ухмылку Осока.

— Потом обсудим это, сейчас надо быстрее лететь к осколку, — удивил ее Златоуст. — Солнцеславу и Луна они успели забрать и собираются казнить. Ты знаешь, что без тебя...

Осока не стала медлить. Знала она, что так будет! Но пока у нее появилась возможность помочь, она ее не упустит.

Стоило последнему ремешку затянуться на ее бедрах, выскочила Осока вперед. Едва поспевал за ней Златоуст, бегал он небыстро, но Осока и не надеялась на его помощь. Не сможет он подсобить, разве что...

— Златоуст, найти Нидахасая! Пусть отвлекут покровителей — мне нужно время.

— Да, конечно! — растерялся тот и, поворачивая, бросил короткое: — Береги себя, Осока.

Она же бегло кивнула вполоборота: как бы ни хотелось прочувствовать его заботу, сейчас не время и не место.

Пробегала Осока мимо отворенных темниц. В проходах за свою свободу дрались тысячи птиц, оббегая их, Осока замечала, как на нее оборачивались. Летела она сквозь ряды чужеземцев, чтобы спасти своего.

Поворот, еще один... Чуткое ухо звериное слышало ветра свист, кожа чувствовала приближающееся тепло. Еще немного, чуть-чуть!.. Вот она, лестница!

Перепрыгивая ступеньки, Осока выпрыгнула наружу — и взмыла в воздух. Сбитая ветром, она расправила крылья и остановилась в полете, ища знакомое — бабушкой описанное — гнездо, где птички сложили свое сокровище.

Никогда Осока не думала, что небеса могут быть столь заполоненными. Солнца видно не было — птиц не счесть. Точно рой осиный, столпились они и шумят. От карканья, крика, верещания уши вяли, но Осока не давала себе отвлечься.

Взор нашел «гнездо» без труда: от него шел свет, заливающий небеса. Вырвался выдох из Осокиной груди, ведь она понимала, что, возможно, уже опоздала.

Направив в крылья все чудеса, что могла, Осока рывком преодолела несколько хвостов воздуха. Что-то потустороннее и давно забытое проснулось в ней, заставляя изящно уклоняться от пролетающих мимо птиц, от орудий, от чудес разрушительных.

Поворот, рывок, петля. Удавалось Осоке в любую щелочку пролезть, даже думать она не успевала. Чудесами она орудовать все же умела — хоть что-то у нее не отнять.

Последний взмах. Но постойте! Осока не могла ворваться туда так запросто. Не успел Нидахасай-кузнец со своими воинами... И как туда иначе попасть? Извернуться надо...

Или применить то, что всегда помогало. Тем более что так и просилось оно наружу, ощущалось в воздухе и окутывало Осоку, моля подчиниться. И та не стала отказывать.

Мало-помалу, струйки воды струились-заворачивались в воздухе, опустошая Ахасе, стремясь к рукам родным. И Осоке они не менее дороги: принимала она капли и ими дышала, наполняясь силой, коей, наверное, может целые войска сокрушать. Могла бы, если бы владелица того хотела.

Вместо сокрушения создала вокруг себя Осока круг. Порой в него пытались вторгнуться, но не в их силах было проникнуть за плотную стену воды. Благо, пока не подоспело умелых чудесников, а значит... пора.

Сложив крылья, позволила Осока водице себя унести. Упали они вниз вместе, прямо на «гнездо», вода разрывалась и отбрасывала всякого, кто мог тронуть или навредить. Кроме одной силы, равнозначной.

Столкнувшись, неведомая сила отбросила Осоку в сторону. Ударившись о холодный камень, едва не потеряла сознание Осока, но водица послушно окутала ее, обдав прохладой и чудесами. Мысли встрепенулись, и Осока осела на месте, оглядываясь.

Первым в глаза бросился свет. Исходил он от осколка, что разрывался всполохами чудес. Волна за волной, накрывали они громкими хлопками, звоном отдаваясь в ушах. Прижав те к голове, Осока с трудом могла сообразить, что ей делать: настолько все заполонил слепящий свет и так разрывался звук, что мысли воедино не собирались.

Неожиданно Осока почувствовала прикосновение к плечу. Вздрогнув, она обернулась, но смогла вздохнуть с облегчением: то был не враг, а лишь Лун, растерянный и напуганный.

— Лун, это ты?! Что тут случилось? — щурясь, спросила Осока, в глазах застыли слезы.

— Солнышко! Она там! — напугано вскрикнул он. — Она взяла осколок — и всех чем-то оглушило. Никто так и не смог подойти...

— А ты пытался? Что случалось с теми...

— Они пытались крыльями водить... Но осколок их отгонял, — бормотал Лун, его голос тонул в оглушительном шуме. — Они сдерживают его! Похоже, они собираются ждать, пока Солнышко... Солнышко...

Он сжал губы. Поняла Осока: плохо дело. Приняв протянутую руку Луна, она поднялась на ноги и, качаясь, зашагала в сторону Солнцеславы.

— Подмога скоро придет! Помоги им безопасно приземлиться, Лун! — громко произнесла она, сама себя не слыша.

— Ты... пойдешь туда?! — замер от удивления тот.

— А что мне остается? — усмехнулась Осока. — Некому больше твоей милой помочь...

Смущенно увильнул взором Лун и, ответив коротким кивком, поторопился прочь.

Осока же продолжила свой путь, закрыв глаза и уши. Чем ближе, тем громче шум становился, гомон, похожий на пение рога, разве что звучало то под самым ухом. Шерсть на ушах дыбом вставала, пока слух не отнялся совсем: испугалась Осока, что ее оглушило, но вдруг поняла, что и свет ее более не так тревожит.

Приоткрыв глаз, Осока увидела у самых ног опустившуюся на колени Солнцеславу, до крови держащуюся за осколок. Осколок яркий, свет источавший, дрожал в ее руках от звука, что лился из открытого рта Солнцеславы. Опустилась Осока: что же это получается? Перед ней звука чудеса? Разве есть такая стихия?

Впрочем, разбираться-то некогда. Опустилась Осока рядом и, взяв Солнцеславу за руки, не успела и опомниться, как провалилась в тяжелую дрему.

Не в первый раз погружалась Осока в чудеса, но каждый раз ощущался, как в новинку. Они закрывали за ней двери, точно ловушка, и провожали по ходам извилистым и, наверное, даже несуществующим, касались каждого чувства и отпускали, едва проведя по мыслям, пощекотав их. Во взоре белый свет струился, разве что не взор то был, а то, что разум видел и не мог разглядеть. То лишь чудо внутри каждого разглядеть способно.

Очнувшись, почувствовала Осока, как отпускают ее нити. Словно любопытные рыбешки в речке, они подплывали совсем близко, но стоило протянуть руку — растворялись в глубине. Отпустив их, наконец, проснулась Осока и огляделась по сторонам.

Впервые она видела в чужом чудесном сновидении... звезды. Сияли они в темноте маленькими лучиками, что складывались в лица. У лиц тех были большие угловатые ушки, усики-палочки, круглые зеленые глаза и большие, яркие улыбки. Точно как у Солнцеславы.

А вот и сама Солнцеслава. Плывет по ночному небу, сложившись в клубочек, точно котенок. Ее ухо подрагивало, когда рты звездных людей — предков, поняла Осока — открывались и что-то ей нашептывали. Однако сама Осока их не слышала.

В тот миг она заметила, как кусочки бересты кружились вокруг Солнцеславы, точно ее не отпуская. Понимая, что под ногами нет пола, Осока обернулась и попыталась поплыть к Солнцеславе, но не смогла сдвинуться с места.

Вспомнив, что это лишь место сновидения, подтолкнула себя Осока вперед мыслью-думой. И поплыла, а когда достигла, наконец, Солнцеславы — зацепилась за ее локоть рукой, чтобы не улететь далеко-далеко.

Открыла глаза Солнцеслава и дернулась, но — к удивлению Осоки — не стала отстраняться. Лишь глаза распахнула, после чего недоверчиво сощурилась.

— Что привело тебя сюда, Осока Болотная Ведьма?

Подивилась такому вопросу Осока. Неужели Солнцеслава осознает, куда попала? Впервые она столкнулась с подобным.

— Я...

— Что, прадедушка? — прервала ее Солнцеслава, оборачиваясь. — Нет, я не... Я еще не успела.

Заглянув ей за спину, Осока увидела поникший, испещренный звездными морщинами лик. Прадедушка? Их окружали предки Солнцеславы?

— Так что? — обернулась обратно та, слегка напугав Осоку. — Что ты здесь делаешь?

— Я... сама не знаю, — неуверенно выпалила она.

И зачем так ответила?! Надо было сказать что-то... более дельное. Ведь пришла-то не просто так... Хотя с Солнцеславой вряд ли какая-нибудь отговорка сработает. Что-то подсказывало Осоке, что чудеса Солнцеславы успокоить будет тяжелее всего.

— Тогда не мешай! — возмутилась та. — Между прочим, у нас тут встреча с предками. Я хочу, чтобы они приняли меня в свои ряды.

Заволновалась Осока. Приняли в свои ряды? Разве можно вот так вот к предкам на звезды попасть? Любопытно!

— О, а я и не знала, что можно так попасть на звезды! — искренне изумилась Осока. — Я думала, надо что-то великое совершить. И тогда они тебя примут уже после...

— Ну, я не уверена... Но наверняка они мне поверят! — взволнованно отвечала Солнцеслава. — Я же, наверное, достойна быть среди них... Я же чего-то да стою!

Ее лицо поникло, уши опустились. Вдруг она дернулась — Осока не поняла почему, пока не оглянулась и не увидела, как одна молодая Кошка грозно сдвинула брови, что-то говоря.

— Что она говорит? — прямо спросила Осока.

— О, ничего... Постой-ка, а тебе дело еш-ш-шть? — вновь подозрительно зашипела Солнцеслава.

Помедлив, Осока призадумалась. И вправду, зачем ей знать, кроме как помочь? Солнцеслава вряд ли помощь примет, но что если... Что если ей и самой хотелось бы попасть к предкам?

— Конечно! Я же тоже хочу узнать, как попасть на звезды, — нашлась с ответом Осока.

— Правда? — доверительный огонек мелькнул в глазах Солнцеславы. — И зачем же?

— Ведь я Болотная Ведьма. Я хочу показать величие своего имени!

Кривила ли душой Осока? Возможно. Но врала ли? Лишь отчасти. Все-таки звезды и впрямь манили ее. Осока не понимала чем, строила догадки, но... в них чудился далекий путь. Далекий путь, по которому могла идти Болотная Ведьма.

— Вот так я и думала! Разумела я, что тебе захочется так легко и просто взобраться на небеса, — рассмеялась Солнцеслава. — Ну ладно, может, я и могу тебе в этом подсобить. Но тогда и ты мне помоги!

— Безусловно, — спокойно кивнула Осока. — И как же тебе помочь?

— Все просто. Надо написать песню вместо меня.

— Мне? — удивленно вскинула брови Осока. — Для тебя?

— Ну да, а что такого?

— Ты же певица. Разве я могу?..

— О, еще как можешь! — рассмеялась Солнцеслава, но смех ее был отнюдь не веселым. — Я вот не могу. Кто угодно может, кроме ме-ня!

Она хохотала, а Осока наблюдала за ней с болью в сердце. Что же она? Неужели совсем не верит в себя?

— Солнцеслава, так нельзя. Ты не можешь...

— Могу. Могу! — вскрикнула та. — Могу вечно танцевать под чужую песню! Вечно-вечно-вечно!

Почувствовав вокруг напряжение, Осока оглянулась. Матушка-Природа... Как же они заголосили! Все разом предки Солнцеславы пооткрывали рты, что-то говорили, что-то кричали, вопили. Так злобно, так яростно!

— Я не хочу! — продолжала Солнцеслава кричать, как ребенок, громко и назойливо. — Не хочу сама! Это так сложно, так... долго. Никогда никто не признает, что я пишу! Это не величие, это жалкое подобие, они правы, правы! Жалкое подобие их творений!

Пыталась Осока разобраться. Чего же ей хочется? Как успокоить? А ведь эти звездные Коты все кричат...

— Закройте рты! — воскликнула вдруг Осока, приходя в ярость. — Солнцеслава, прекрати их слушать. Они слишком строги к тебе. Успокойся и расскажи, что тебя мучает.

В глазах Солнцеславы застыли слезы. Поджав губы, она, наконец, позволила себе заплакать, замычать, заныть, как дитя. Маленькие ручки накрыли лик опечаленный, слезами покрытый.

— Не могу я быть как они... Не могу, — пропищала она. — Мама с папой говорят, что настоящий певец должен быть велик и могуч. А что я? Я такая крохотная и ничтожная. Я никогда не попаду на звезды...

— Солнцеслава, постой, — положила той руки на плечи Осока, вынуждая посмотреть на себя. — С чего ты взяла, что ты не можешь быть похожа на них?

— Я... не умею сочинять, — пролепетала она, взглянув на обрывок бересты, проплывший перед глазами. — Все говорят, что получается вроде бы хорошо — играет напев, но я-то чувствую, что его нет, и они чувствуют, но не говорят в лицо, потому что думают, что еще придет. А он ведь такой тихий и скромный... Не то что их, сильный, могучий. Об их напевах говорят на каждом углу, вдумываются в каждое слово. У меня этого нет... У меня далеко не так.

— И у тебя никогда-никогда не получалось, так ты думаешь? — посмотрела на обрывки Осока и увидела очертания букв.

— Иногда... выходило. Когда я не пыталась вкладывать что-то. Не пыталась витиеватый слог закладывать. Просто из души лились стихи. Я их писала дорогим мне... маме с папой. И Луну.

— Луну? — улыбнулась Осока. — И как они, Лун, родители? Оценили?

— Угу, — улыбнулась Солнцеслава в ответ. — Мама плакала. А папа так гордо ими хвалился... А Лун... Он сказал, что я его поняла. И ему это важно.

Стихли слезы и плач. И поняла Осока: вот он, путь Солнцеславин, то, чего она искренне желает. Всем своим соловьиным сердцем.

— А ты точно уверена, что хочешь быть, как они? — кивнула в сторону предков Осока.

— Я... Я... — не решалась ответить Солнцеслава, смотря под ноги.

— Солнцеслава, тебя никто не станет судить за желания, — мягко говорила Осока, стараясь не спугнуть Солнцеславу. — Ты вольна выбирать путь. Будь он придуманным до тебя, или твоим собственным... Но подумай, разве будет этот путь твоим, если он выбран не тобой?

Сжавшись, Солнцеслава сощурилась. Похоже, она решилась. Полилась из нее стремительным потоком речь, полились слова прямо из души:

Путь иной я избрала,

Путь балагура да чувств чужих проводника,

Но разве все, что заслужила я, — хула?

Повод заявить, что я невелика?

А знаете ли что!

Я не такая.

И горжусь я тем, что я зато

Наконец-то, искренне, живая!

Вздохнула Солнцеслава. А Осока улыбнулась. Похоже, долго она копила в себе эти слова. Долго мыслила над ними, закладывала все, что терпела... И, наконец, выложила.

— Ох... Ну и ужасный же стих вышел! — рассмеялась Солнцеслава. — Но последняя строчка хороша. Только что придумала.

— Зато она самая... искренняя, — хихикнула Осока. — Надо будет поработать над остальным, да?

— О, нет! Не сейчас и не сегодня! — замотала головой Солнцеслава. — Как-нибудь потом, через много-много лет, может быть. Знаешь, что я поняла сейчас, среди звезд? Что все, чего я хочу сейчас и сегодня — просто петь и танцевать. Радоваться и быть счастливой!

— Таков твой путь, Солнцеслава Соловьиное Сердце?

— Таков мой путь!

Оглянулись Осока и Солнцеслава. Обратили к Кошечке взоры ее предки. Счастливые взоры и радостные улыбки.

Но звезды померкли. Пора было вернуться и, наконец, последовать избранному пути.