Глава двенадцатая. Об огнях в дожде

Пока они с Баженой парили над деревьями, Златоуст, как мог, старался приглядываться к окружающему. Правда, то давалось ему плохо: после долгой и упорной работы с берестами в Высшей Школе Торгового Дела зрение его подпортилось изрядно, не видел он дальше десятка хвостов. Но, на самом деле, даже если бы мог, он бы дальше сочно-зеленых крон не увидел бы, уж больно густа была листва на верхушках.

Любопытно, сколько всего можно за этими верхушками скрыть? Наверняка там побольше места, чем кажется. Златоусту, конечно, того было не понять. Он, хоть и не объезжал Берское Царство целиком, за все уроки землезнания усвоил, что страна, где ему «посчастливилось» родиться, была много больше прочих, уступая разве что Эллиадии, объединенной в стародавние времена с соседом-Дейлендом. Острова Уса же, хоть на первый взгляд и казались крохотными, становились гораздо больше, стоило окунуться глубже.

Но не все острова полнились высокими дубами. Крупная часть их земель плавно перетекала из высоких поднебесных гигантов в скромные деревца, где местные птицелюди, порхая с места на место, собирали фрукты. Златоуст много знал о фруктах, все-таки учился работе на таможне, путников задерживать. По большей части, беры-то и слова такого не знали, как фрукты. А Златоуст, наслышанный о них, все хотел попробовать: наверняка они слаще каких-то там яблок.

— Приземляемся! — перекрикивая ветер, приказал их сопровождающий.

Пришлось Златоусту попотеть, перекладывая крылья, как их бегло обучил Нидахасай. Ох уж этот скрытный бескрылый птиц! Еще с разговора Осоки все стало ясно, как белый день: его тут держат за козла отпущения и дурачка, но он-то гораздо умнее, и оттого опаснее. Только вот что такого он сумел натворить? Такого, что его обзывают сумасшедшим, и велят держаться подальше. Возникал соблазн спросить, но пустят ли?

Кое-как спарировав на землю, Златоуст сложил крылья и, оступившись, все же остался на ногах. Ну и марова махина! Одно неверное движение — и ты летишь в пропасть. Бажена была права: кандалы для полетов, не иначе.

— Здесь мы вас, пожалуй, оставим, — неожиданно отозвался птицелюд, что их сюда провожал.

— Пос-стойте, вы за нами не... — Златоуст вовремя прикусил язык, — не приглядите?

— А зачем? Мы вам доверяем. К тому же за помощью вы можете обратиться к слугам Раджальяге, которым поручено держать опеку над этим местом.

— Ах, точно, — опомнился Златоуст. — Спасибо...

— Не за что. Возвращайтесь на ужин, — приветливо улыбнулся провожатый и вспорхнул.

Через мгновение его и след простыл. Златоуст обернулся к Бажене, та внимательно оглядывала свои дрожавшие ноги.

— Не нравится летать, да? — грустно усмехнулся он.

— Еще как! Хуже, чем плыть на корабле, кикимора подери этих крылатых...

— Не выражайся, Бажена. Мы о них слишком мало знаем, чтобы делать такие выводы.

Двинулся Златоуст вперед, попутно оглядываясь. Его внимание привлекали то деревянные домишки, утопавшие в сухой растительности, то птицелюди с полупустыми корзинками в руках и даже на головах.

— А не сам ли тут ходишь такой подозрительный, а? — догнала его Бажена, раздраженно дергая рукой в ремнях.

— Просто... предчувствие плохое. Отвратное, если сказать точно, — пробормотал себе под нос Златоуст, но продолжать не стал.

Под ногой его что-то хрустнуло. Опустив голову, заметил он широкий сухой лист. Подняв голову вновь, Златоуст вскинул взор к деревьям. Листы как будто выпадали... И это было бы обыкновенным, если бы на Островах Уса хоть когда-нибудь наступала зима.

— Злат... Это она! Злат! — дернувшая за рукав Бажена пробудила Златоуста от задумчивости.

Обернулся Златоуст и одним лишь глазом успел углядеть малышку, выглядывавшую из-за угла, таращившуюся так, что ему поплохело. О, это отнюдь не детский взор...

— Судари избранники! Добро пожаловать! — послышался радостный оклик, и Златоуст обернулся.

— Ох... Да, приветствую, — отозвался он, обратив взор на подбиравшегося к ним слугу Раджальяге в коричневом доспехе.

Покосившись на тот угол вновь, Златоуст уже не заметил никакой птички. Будто привиделась...

— До меня дошел приказ Шактии о том, что вас нужно проводить в темницы, — доложил птицелюд с неизменной улыбкой. — Смело начинать знакомство с нашим миром с этой стороны!

— Разве это не повседневная часть жизни воина при государе? — переспросил Златоуст, но останавливать слугу Раджальяге не стал, а покорно поплелся за ним.

Бажена же осталась на месте. Она все поглядывала на тот угол. Да и после упоминания темниц ее ладони невольно сжались в кулаки. Златоуст уже ничего с этим не смог поделать, кроме как сказать:

— Моя подруга довольно... чувствительна. Ей очень не нравятся темницы и все, что их может касаться.

— Понимаю. У самого перья встают, когда приводят очередного!

Очередного? Проходя следом в небольшую хижинку, Златоуст уже не был так уверен в своих намерениях.

Вниз не вело ни обычных, ни веревочных лестниц: просто дыра. Крупная, чтобы выпорхнуть было легче, видимо. Ее решетчатые двери отворялись двумя стражами. Дальше же зияла темная пустота.

Златоуст потоптался на месте, засомневался. Даже ему, зверолюду, лезть под землю совсем не хотелось, так как же себя чувствуют заключенные там птицы?

В любом случае, сам на это напросился, придется расхлебывать. Златоуст осторожно присел на край и соскочил в него вниз, не представляя, насколько глубокими были темницы. Но, к своему удивлению, Златоуст пролетел всего мгновение и оказался внутри. За ним спрыгнул и провожатый, створки за ними закрылись.

Златоуст почувствовал себя... одиноко и напуганно. Давно он себя так не чувствовал. По коже проходились мурашки, уносилась гордость, годами взращенная. Даже осколок, и тот — похолодел. Златоуст приложил к нему руку и ощутил, как силы покидают его.

— О, я ощущаю в тебе магию, — голос провожатого отозвался по стенам эхом.

— Магию? — взволновался Златоуст и сшепелявил: — Чудеша?

— Ну да. Я не прав?

— Ты тоже... ну, из этих? — плохо разбираясь в званиях, Златоуст решил не ошибаться.

— Да нет. Просто мы, ну, научились управлять силами внутри, — тот явно не знал, как выразиться. — У нас у всех они открыты, как рваные раны. Только мы не позволяем крови пролиться наружу. Понимаете, о чем я?

— Н-наверное...

— Ладно, вы, зверолюди, скоро до всего дойдете. Всему свое время, как говорится, — пробурчал он. — Давай, проведу тебя уже к ней, и мы наконец взмоем отсюда.

— В смысле вылетим?

— Я плохо разбираю ваше наречие, не слуга Анущасаке все-таки.

Ну, да, воину далековато до ученых и чудесников. Златоуст, унимая дрожь, побрел следом. Каждый шаг отдавался слабостью.

— Ты не беспокойся, что чудесные силы вытягивает, — сказал птиц. — Просто темницы разветвляют чудесные силы по воздуху, чтобы ими нельзя было воспользоваться.

Витиевато сказал, но Златоуст понял: наложенные чудеса вытягивают силы из заключенных, чтобы те не могли сбежать. Разумно.

Темницы точно заволокло туманом: не слышно голосов, и лиц не видно из-за решеток. Тьма, точно маровы чудеса, окутала клетки и не пропускала ни лучика света. Только ходы освещались тусклыми светочами на земляном потолке. Златоуст едва ли когда-либо бывал в темнице, но не воображал себе такого кошмара, не мог себе представить, как кто-то способен здесь выжить.

— Вот мы и на месте, — преспокойно отозвался провожатый, останавливаясь напротив одной из узких клеток.

Она так же, как и прочие, была вся в странном тумане, в который даже смотреть было страшно. После испытанного не назвал бы себя Златоуст храбрым, не назвал ни за что...

— Питатата энна, Удангукама! — прокаркал птиц и постучал по прутьям когтем. Он произнес еще несколько слов, которых Златоуст даже разобрать не смог, и только тогда из тьмы послышались шорохи. — Давай, Удангукама, припомни свое берское наречие и говори. Ты же так любишь чужие языки, верно?

Оскалившись, птиц наклонился к прутьям, пристально наблюдая за тьмой. Златоуст и в самых страшных снах не мог представить себе птичий оскал, теперь это зрелище всю жизнь его будет преследовать в кошмарах.

Из клетки вышла... или скорее выползла птицелюдка. Ее походка уже мало чем походила на зверолюдскую, и не потому, что она не имела зверолюдских ног, а потому что она подтягивала себя руками. Помнится, Златоуст видел такое, когда к ним на рынок привозили заморских зверушек — обезьян. Только здесь дело было немного в другом: ее ноги были чешуйчатыми и поободранными, точно те самые чешуйки с них местами опали. Златоуст невольно скривился, представляя, как такое могло произойти.

— Надеюсь, ты не подумал, что это нам пришло в голову ее калечить, — мрачно, точно прочитал мысли, отозвался провожатый. — Ее ноги истлели еще давно. Просто она не дает к себе прикоснуться, и у нас нет возможности ее лечить. Сюда она попала, пока еще могла ходить, но теперь ей остается только больше и больше прилегать к земле.

— «Истлели»? Значит, это — шрамы от ожогов?

— Ну... Да, — нехотя ответил тот.

— Как так вышло?

— Наверное, Шактия говорил тебе о сумасшедшем Нидахасае. Считай, она — одна из его жертв.

— Нидахасай — спаситель... — послышался вдруг хрип со стороны темницы. — Вы сожгли его крылья ни за что...

Златоуст, наконец, разглядел ее лицо. Оно было под стать телу: исхудавшее, измученное, изувеченное ранами. На затылке пустовали залысины между слабыми, тонкими перьями. Во взоре читалась злоба искренняя, неподдельная.

— А что мы могли поделать с убийцей? — повел крылом провожатый. — Времена тогда висели камнем на шеях всего народа. Но вместо того, чтобы примириться с трудностями, как все мы, он решил, будто достоин большего, забрав это большее у других. Аракшакайек еще сжалились над ним, но не могли оставить безнаказанным. Я тебе много раз говорил...

— Он достоин побольше вашего... Ты должен сидеть здесь вместо меня! — вскрикнула Удангукама. — Верни меня к дочери, ты не имел права, никто из вас не имел! Вы все у нас забрали! Мы просто хотели пить!..

Не дослушав, слуга Раджальяге прыжком поднялся на ноги и обернулся к Златоусту.

— Мне очень жаль, что тебе приходится это терпеть. Хоть ты и сами этого захотел, мы должны были подготовиться, — выдохнул он. — Но сколько мы ни пытались, вразумить ее трудно. Нидахасай умен: его влияние до сих пор имеет силу...

— Я запутался. Что Нидахасай такого совершил? — не верил ушам Златоуст, прижимая эти самые уши к голове. Он уже едва сдерживался, чтобы шепелявостью не выдать волнения.

— Ох, сударь избранник, это все в прошлом, — махнул крылом слуга Раджальяге. — Грустная, измаранная в крови страница истории Островов. Чем скорее она будет забыта, тем лучше.

— Но это важно! — возразил Златоуст, метнув взор на притихшую Удангукаму. — Разве я, познавая ваш мир, не должен узнать и его темные стороны?

— Это не совсем... ко времени, — увильнул от ответа тот. — Да и, думаю, это не то чтобы нужно...

— Я. Хочу. Знать.

После этого он уже не сможет смолчать! Выведет Златоуст его на чистое слово, иначе так и останется жить во лжи. Наконец, он смог докопаться хотя бы до толики правды!

— Думаю, я не сильно сведущ в этих делах и был от них далек, — взгляд провожатого завилял. — Но я могу передать Шактии в письме, что тебе это любопытно.

— И он объяснит мне? — вскинул брови Златоуст.

— Да. Все-таки мы честны с нашими гостями. Мы готовы ответить за прегрешения нашего народа, даже если это не наша вина, — серьезно ответил провожатый и развернулся. — Прошу за мной. Думаю, мы навряд ли найдем здесь полезные знания.

Было развернулся Златоуст, но вдруг почувствовал острую боль в руке. Он тут же обернулся пытаясь отскочить, только хватка была сильнее. Взор его столкнулся с двумя горящими глазами.

— Огни в дожде! Огни в дожде, запомни! — вскрикнула она, пока Златоуст недоуменно смотрел на нее, чувствуя, как на хвосте поднимается шерсть, а на руках вырастают когти.

— Остановись!

Вовремя подскочил слуга Раджальяге, опуская лапой руку птицелюдки. Златоуст отстранился, хватая руку, пораненную когтями. Кровь зверолюдская отхлынула, и только тогда Златоуст смог вздохнуть спокойно.

— А ну, вон, Удангукама! Совсем голова не на месте! — вскрикнул взволнованный провожатый, крыльями отпугивая ту от клетки.

Измученная птица все же подчинилась и медленно поплелась обратно во тьму.

Почему она схватила Златоуста? Что означают слова, которые она так хотела ему передать?

И какое отношение к этому имеет Нидахасай?