Глава четвертая. Об орле, сове и вороне

Как и все жители Берского Царства, много сказок слыхал Златоуст об Островах Уса: о расчудесных чудесах, что здесь на каждом шагу творятся, о распрекрасных краях и о раздиковинных жителях, из чьих уст льются сладкие песнопенья-переливы. Говорили ему в Школе, что ни один торговец сюда не смел наведываться: не принимают птицелюди никого, помимо родичей, только по особому приглашению. Неужели Златоусту досталась возможность ступить по землям, описанным лишь в старых, как мир, историях? Досталась, действительно! И он собирался использовать эту возможность вовсю. Лишь одна-единственная дума отвлекала его от свершений.

Впереди топала Осока, ножками шаркала по земле, уткнувшись взором вниз. Златоуст шел рядом и не мог ума приложить: что же с ней такое? Неужели она здесь бывала? Это вряд ли. Или бабушка ей об этом месте рассказывала? Раз, судя по словам Ворона, тут была «предшественница» нынешней Болотной Ведьмы. Хотел бы знать Златоуст, что тревожило Осоку... Что она знала, что хочет рассказать, а что утаит. Его волновало все, что она ни скажет.

Только вот она ни словечка не говорит. Оставалось Златоусту только дожидаться, пока сама не пожелает поведать ему, что сможет, что захочет.

Встретили их на берегу трое — двое птицелюдов, что носили крылья за спиной, и одна разодетая в шелка птицелюдка с наполовину птичьими ногами и крылами вместо рук. Златоуст был мало знаком с родовой принадлежностью птицелюдов, знал только алконостов, сиринов и гамаюнов, что на землюшку Царства являлись в далекой древности. Солнцеслава же пояснила, что к ним явились ангелы и гарпия. И как ангелы не могут быть самками, так и гарпии не могут быть самцами. «Таковы особенности их вида, все выглядят по-разному», — пояснила Солнцеслава. Златоуст поражен не был, но на заметку принял.

Повели их сквозь густые леса. Леса те были, что ни скажи, поистине сказочными. О таких, как говорят певцы, ни в сказке сказать...

Огромные деревья, витиевато переплетенные меж собой, были испещрены дуплами. Вход в дупла притворяли крупные круглые двери. Между ними простирались небольшие мосты. Но зачем, если птицы умеют летать? Может, для калек или раненых?

В густых зарослях стояла прохладная тьма. Под ногами хрустели опавшие листья. После стольких дней на Та-Ааи не чувствовать жар земли казалось благодатью.

Златоуст приметил, что по стволам были развешаны круглые светочи, похожие на натянутые на веревку пузыри. Но, сощурившись и присмотревшись повнимательнее, он заметил, что светочи эти были сделаны из скрепленных скорлупок. Неожиданное применение!

— О, это мое любимейшее, что я изучала об Островах Уса — обычаи! — подскочила Солнцеслава, разглядывая светочи острым Кошачьим взором. — Все-превсе в здешних краях не просто так, Златоуст, ты знаешь?

— Что ж, поведай мне, в чем смысл. — Сам он не знал, любопытно ему или нет, но, может, найдет и этому знанию применение.

— Когда в семействе птицелюдей рождается новый прекрасный малыш, остатки скорлупки, из которой птенчик вылупился, они преобразуют в этот светоч диковинный. Те скорлупки, что разваливаются со временем, семья убирает. Так эти светочи постоянно обновляются!

— Наверное, с нашим родом такое бы не прошло, — на грани восхищения и брезгливости произнес Златоуст.

— Действительно! — повела усами-палочками Солнцеслава. — Кстати, я слышала, что эти скорлупки принято разрисовывать... Очень странно, что на деле это не так.

Златоуст повел плечом. Может, потом им встретятся разрисованные. Собственно, ценности эти знания никакой не приносили, как он и думал. Разве что в общении с местными может помочь.

Долго ли, коротко ли добрались они до поляны. Опоясывала та поляна неземное чудо — дерево столь широкое и крупное, что, казалось, его могли обхватить разве что с сотню беров. Настолько высоким было это дерево, что крон его не было видно. Возможно, они уходили в облака.

Древо это было везде покрыто дуплами, но уже без дверей. Как ни странно, такое природное обжитое изваяние не было никак украшено, разве что разноцветными листьями, что росли то тут, то там, на каждой веточке понемножку. Да и сам лес, хоть и обжитый, был беден, лишь пышные цветы и свежая зелень красили его. Златоуст, конечно, не из тех, кому до красоты было хоть какое-то дело, но видел явно: не похоже то на Ирий, сад Матушкин, как его описывали.

Тогда свернули провожатые к дороге, что рассекали поля вокруг огромного древа. Поля те благоухали пышными цветами, зверолюдский нюх купался в запахах. У Златоуста даже голова закружилась от такого изобилия.

Этой дорогой они прошли к стволу древа. Впервые увидел Златоуст нечто, напоминающее украшение: древесная кора утопала в рисунках, которых время не было способно стереть. Нарисованы были перья, птицы, небеса, цветы, деревья. Чей-то безликий призрак венчал всю картину — Златоуст предположил, что это Уруваккиявар, местная Матушка. Но, как ни странно, это оказалось не единственным, что покрывало ствол.

Были еще и более новые рисунки, они будто намеренно закрашивали старые. Три существа вытянулись от корней до разветвленных вершин: лицом к Златоусту обратились бело-серая угрюмая сова и коричнево-золотистый орел, боком к нему повернулся ворон-великан с иссиня-черными крылами. Все они сложили крылья и склонили головы перед призраком Уруваккиваяр, что простирался по кругу, точно наблюдал за каждым, чья нога ступит во владения ее крылатых подопечных. От такого пристального взора Златоусту стало не по себе.

Путь их продолжился уже внутри древа, и вновь Златоуст поразился размаху: внутри исполинского ствола скрывалось пустое, вырезанное насквозь пространство с дорогами, обвивающими стены. Возле дупел пристроились комнатки без дверей: то мастерская с неизвестными товарами, то святилище с деревянными птицами — совой, орлом и вороном, — то закуток с закусками, но не сладкими или диковинными, а, судя по безликим мешкам, обычным зерном. Как ни странно, здесь не стояло привычного для рынков шума, все переговаривались тихо, вполголоса. За весь путь Златоуст не приметил ни одного воришки или торговца краденным. Как будто птицелюди прилетали сюда по делам и дольше не задерживались.

— Ух, наконец-то! — нарушила молчание Солнцеслава.

— Что «наконец-то»? — устало полюбопытствовала Бажена. — Наконец-то этот праздник уныния закончится?

— Именно! — провозгласила та, поведя усиками.

— О! Надеюсь, твои слова наконец возымеют силу, усатая, — по-доброму усмехнулась Бажена, а Солнцеслава ее и не услышала, лишь, завиляв хвостом, поторопилась вперед.

Лун проскользнул за ней.

Златоуст взглянул на Осоку. Та выглядела... надутой. Как большая рыба. Златоуст про себя было усмехнулся.

— Может, тебе это понравится, и ты перестанешь кукситься, — тихо отозвался он, посматривая на нее.

— Не знаю, — ответила она так блекло, что у Златоуста опустился хвост.

— Постой, Осо...

Не успел он договорить, как Осока внезапно остановилась. Златоуст обогнал ее на шага два и собирался спросить ее, в чем дело, но обернулся сам.

Из него вырвался вздох. Оказалось, у вершины, куда вела долгая извилистая дорога, раскинулась почти что целая площадь, окутанная ветвями. Ветви те распушились в разноцветных листьях и сложились в трех уже известных птиц — сову, орла и ворона. Они будто плотно укрывали ветвями-крыльями этот закуток, оставляя сверху лишь одно отверстие, где остановилось солнце.

Златоуст обернулся к Осоке. С ветвей опадали листья, и один из них, сияющий голубым, приземлился ей на затылок. Та была столь поражена, что совсем не заметила этого. Только когда Златоуст сдул листок, она очнулась и, стоило алому румянцу проявиться на ее бледных щеках, отвернулась, проурчав:

— Спасибо.

— Не за что, — довольно улыбнулся Златоуст и попытался взять ее за руку, но та усвистала вперед быстрее, чем он успел сообразить.

И он бы точно вспылил, если бы не возглас Солнцеславы:

— Какая красота дивная! Листья всех цветов радуги-дуги! Ветви, сплетенные в картины прошлого! Я и представить себе не могла!

Ее ликование незамеченным не осталось: заморские птицелюди — спутники их — проводили пляшущую Солнцеславу добрыми улыбками. Златоуст же оглянулся внимательнее и заметил: они здесь оказались одни. Что бы это могло значить? В его мыслях закрались сомнения:

— Хотелось бы знать, зачем нас сюда привели... Все-таки птицелюди не самый мирный народ, и, судя по тому Ворону, мы их намерения поймем с трудом.

— Хотели б сожрать — давно б сожрали. Но они же нас пригласили зачем-то, — предположила Бажена. — А то что нас изводили, по всему лесу гоняли, чтобы потными вместо сольца...

— Фу-у-у! Не продолжай! — пискнула Солнцеслава. — Неужели тебе пришло такое в голову? Благородный птичий народ, выходцы Матушкиного сада!..

— Ты же прекрасно знаешь, что это сказки, не так ли? — поправил ее Златоуст.

— Ну... да...

— Тогда к чему эти восхваления?

— Хочется же во что-то верить.

Златоуст так и не понял хода ее мыслей, но и подумать не успел, как Осока выпалила:

— Плохое это место. Зря мы сюда вообще отправились.

Златоуст заметил, как она поджала уши, и сам не на шутку испугался. Даже за нее скорее: мало ли, она опять что-нибудь выкинет от своей вечной тревожности.

— Не бойся. Мы в силах совладать со страшным...

— Совладать? Насколько я помню, мы только и делаем, что убегаем.

— А как же бой на Та-Ааи? Или с драконом?..

— У нас не было выбора. И теперь тоже нет.

— О чем ты вообще? — Кончалось Златоустово терпение.

— Осока права, Златоуст, — неожиданно отозвался Лун. — Мы на островах. Отсюда некуда бежать.

От рассудительных слов Луна Златоуст испугался уже за всех спутников. Они двое правы... Если что-то случится, путей отхода у них нет. Можно, конечно, предположить, что та лодка осталась на берегу...

— Постойте, судари хорошие! Они же сказали, что не желают нам зла, — возразила Солнцеслава. — Почему вы все такие трусишки? Наберитесь смелости и не бойтесь каждой тени!

— Ага, она права, — буркнула Бажена и уже веселее добавила: — А то поджали тут хвосты. Не трусьте, мо́лодцы! Что-нибудь придумаем. Да, Злат?

Злат-то уверен не был. Он, конечно, не глуп, но и у него есть предел.

Взор его невольно опустился на Осоку. Он ведь так хочет защитить ее, а теперь сел, сложа руки. Предчувствие у него, конечно, нехорошее, но... выбора у него нет. Кто, если не он?

— Да. Я что-нибудь придумаю. Безвыходных положений не бывает, — уверенно заявил он, и спутники ободрились, заулыбались. Бажена рассмеялась, Лун благодарно кивнул, а Солнцеслава запрыгала на месте от восторга.

Краем глаза Златоуст заметил, как Осока взметнула на него взор глаз-миндалин. Златоуст повернулся к ней и немного удивленно приоткрыл рот. Ее глаза сверкали на солнечном свету, словно родниковая вода.

Златоуст кивнул, слова застыли в его горле. Не мог же он их произнести при всех! Осока то ли испуганно, то ли взволнованно кивнула в ответ и уткнулась щекой ему в плечо. Златоусту оставалось только взять ее за руку.

От ее тепла его отвлек крик громкий, звучный. Солнцеслава от неожиданности прыгнула за спину Луну, а Бажена потянулась за булатным мечом. Осока пуще прежнего вжалась в Златоуста, и ему оставалось только думать головой. Как он и обещал.

Крик повторился. Какой же знакомый...

Точно! Это же орлиный зов! В Белоподножье Златоуст слышал его каждый день, утром, когда солнечные лучи едва касались постели.

— Это орел... Орлиный крик, — негромко пояснил Златоуст.

Обернувшись, он заметил, как трое провожатых припали к земле. Неужели им предстояло встретиться с кем-то важным? Орел ведь смотрел на них со всех изображений...

— Доброго дня нашим гостям! — провозгласил глубокий голос, отчего все дрогнули.

Слова доносились с небес. Подняли все головы, и, казалось, из самого солнца выплыли три крылатые тени. По мере их приближения Златоуст все больше различал их черты. Один уже был им знаком — смольнокрылый Ворон по имени Сэванаэллаки Гэхувэ, что бы это ни значило. Он расположился по левую сторону от Орлицы златокрылой: сквозь ее коричневые перья явно проникали золотистые, точно чистые лучики солнца. По обычной груди спускалась густая коса. На ее лице выделялась пара густых бежевых бровей. По правую сторону от Орлицы парила статная Сова: ее перья были белее снега, лишь с парой черных вкраплений. Покрывали ее перья целиком, лишь седовласую голову оставили непокрытой. Глаза Совы были прищурены, как будто в дреме.

Стоило им легко и плавно приземлиться, как они трое одновременно поклонились. Бажена, Лун и Солнцеслава тоже не удержались от поклона, Златоуст же лишь слегка наклонился, а Осока продолжила стоять за его спиной.

— Благодарю Уруваккиваяр, что осветила ваш путь, но теперь она вверила ваше благосостояние нам, и мы с радостью принимаем эту ношу, — престранно отозвалась Орлица.

Несмотря на глубину, голос ее скакал: то был размеренным, то почти срывался. Но при этом ее стать отвлекала на себя все внимание.

— И мы благодарим вас за то, что отозвались на наше любезное приглашение, несмотря на все те сказки, что распространены о нашем народе среди беров, — говорила она длинно и почти на одном дыхании, и при том медленно, что Златоуста путало. — Чтобы вы позвали меня в миг опасности, отдаю вам знание о своем имени — Юддая. Я покровительница-Орел — Бакамуне Раджальяге. Юддая Раджальяге.

Орлица молча обратилась к Сове, и та продолжила представление:

— Чтобы вы могли обратиться с любым вопросом, отдаю вам знание о своем имени — Манаса. Я покровительница-Сова — Бакамуне Анущасаке. Манаса Анущасаке.

— Мое имя вам известно, поэтому не буду присоединяться к остальным Бакамуне. Однако я счел свое имя — Сэванаэллаки — слишком длинным. Можете меня называть по Гэхувэ — по покровительственному имени.

Решил похвалиться — понял Златоуст. Не мудрено с таким-то положением.

— Златоуст, сын Растислава, — представился он, кажется, уже забыв, когда последний раз так представлялся. — А это Бажена Крепкий Кулак, Лун, Солнцеслава Соловьиное Сердце и Осока Болотная Ведьма.

— Ваши имена довольно... родственны древним наречиям, — обратила внимание Сова Манаса. — Как наши.

— Но что же это значит? — дернула усиками-палочками Солнцеслава. — Родственность языков?

— Скорее родственность смыслов, — оправила Сова.

— А каково значение ваших имен?

— О, все просто! — довольно ухнула та и показала крылом на каждого из троицы по очереди. — Юддая — война. Сэванаэллаки — тень. Манаса — ум.

— Действительно просто, — добавила удивленная Солнцеслава.

— Мы ведь покровители Островов Уса, — объяснил Гэхувэ. — Поэтому наши имена имеют значение. Юддая как Орлица заведует делами защиты, левое ее крыло — сила нашего народа, а правое — могущество. Манаса как Сова собрала вокруг себя главных старейшин и мыслителей нашего народа, левое ее крыло — мудрость, а правое — ум. Я — Сэванаэллаки — как Ворон собираю сведения и руковожу связями в нашем народе. Левое мое крыло — скрытность, а правое — хитрость.

Тут же Златоусту стало все понятно. Похоже, эти птицелюди — большие любители оборачивать простые смыслы сложными словами. По крайней мере, он так посчитал.

— То есть Раджальяге у вас воевода, Анущасаке — ученая, а Гэхувэ — соглядатай?

— Если все оборачивать в очень и очень упрощенные слова, то да, — улыбчиво сощурился Ворон, но в глазах его не было доброты.

— Мы взяли на себя большую ответственность, и под ликом Уруваккиявар прошу вас не принижать наших обязанностей, — спокойно и вежливо отозвалась Сова. — Мы берем на себя не просто задачи, но руководим народом, выступаем в качестве главных лиц. Тех, на кого смотрят и равняются. На кого положена вся ответственность за благополучие всех и каждого на Островах Уса.

Вот это самомнение! Златоуст не собирался вступать в перепалки, однако все же ощутил гневный взор Солнцеславы и понял: хорошо, что у него не возникло желания спорить.

— Но для чего вы нас позвали, Бакамуне? — с горящими глазами обратилась к важным птицелюдям та. — Разве наши скромные личности стоят вашего внимания?

— Всецело, Кошечка, всецело, — довольно подтвердила Юддая. — Но для начала стоит предоставить вам еду и кров, как положено хорошим хозяевам.

Никто не стал оспаривать, но немой вопрос возник у всех. Лишь Златоуст решился его озвучить:

— Зачем тянуть? Когда нам скажут, для чего мы нужны?

— Терпение, сударь Златоуст. — Похоже, Гэхувэ сразу запомнил его имя. — Сперва нам необходимо подготовить вас к путешествию на Ахасе — небеса, где мы живем.

— И как же мы туда попадем?

— Как же? На крыльях, конечно же!