Глава четырнадцатая. О пении сквозь тишину

Расплылись в улыбке пухлые губки Солнцеславы: когда туман спал, пустились в пляс все те, кто так терпеливо ждал этого на берегу. Наверное, этого более всего ждала Солнцеслава, ибо, сколь великолепными бы ни были торжества шаманок, свое дело она лучше всего проявляла в веселье-задоре. Импундулу — птица, что рассекала молниями небо — теперь наполняла тьму ночи светом, от которого, наверное, сами чертоги Матушки-Природы разразились праздником.

Из барабанов искры рвались, доносился гром почти той же силы, что далеко-далеко в небесах рождала импундулу-птица. Вилял хвостик Солнцеславы, шерстка на нем стояла торчком, до того наигрыш дергал за струнки певичьей души. Местные зверцы, рыжехвостые смуглые зверолюди, обступали Солнцеславу и заставляли себе подыгрывать, но, наверное, гордость не давала Солнцеславе им подчиниться. Даже если хотелось, не могла она этого принять и поджимала под себя, выступала вперед, подминала их привычку.

Рано или поздно то ей наскучило, и Солнцеслава вырвалась из круга. Взор сам собой упал на озеро, ныне чистое, туманом, точно пуховым одеялом, более не укрытое. Оттуда медленно, устало, даже прихрамывая и косолапя, плелся Златоуст. Хвост его волочился по воде, но и без того был хозяин мокр насквозь.

Разве что — вот это дело! — глаза у него светятся, а тонкие губы расплылись в улыбке прелестнейшей, до ямочек изогнутых.

— О, я погляжу, у кого-то душа поет! — подскочила к нему Солнцеслава, как только тот из воды вышел, разуваться принялся.

— Сама знаешь, — отвернулся Златоуст, радость мигом спала с его лица.

— У-у-у! Что же ты так, мо́лодец? Али зверицу красну не спас из лап грязных заморских вояк? — подтрунивала над ним Солнцеслава, виляя хвостиком и мурча от удовольствия.

— Пр-р-редпочитаю не распространяться о своих личных делах, — предупредительно рыкнул Златоуст, метнув в ее сторону грозный взор.

— О-о-о, Златоуст, а как же наш совместный сказ...

— Нет. Даже не надейся.

— А то что?

— А то усы у тебя больно тонкие, наверное, отрываются легко.

— Нехорошо угрожать насилием, Златоуст, так добрые мо́лодцы не поступают!

— Можно по-другому. Тогда я тебе вообще ничего никогда не буду рассказывать, — хитрая морда Златоуста заставила Солнцеславу пересмотреть свою необходимость все знать.

К тому же всегда есть Осока, а она, возможно, более сговорчивая. Не хотелось с ней лишний раз откровенничать, но что ж поделать, нужно ведь княжеской певице знать мельчайшие подробности!

— Достанешь с этим Осоку — я предупредил тебя насчет усов, — снова обскакал ее Златоуст.

— Но долг меня, право слово, обязывает, Златоуст! Не будь столь безразличен к судьбе собственного увековеченного образа!

— Я бы посоветовал тебе озаботиться тем же, Солнцеслава, — с показной вежливостью отозвался Златоуст. — Все-таки если Великую княжескую певицу запомнят без усов...

— Я буду считать, что все у вас прошло замур-р-рчательно, — растянулась в натянутой улыбке Солнцеслава. — Ведь не зря я к тебе Луна посылала. Как выяснила, что этот обряд с туманом означает, сразу подумала о тебе с Осокой. Войти в непроглядный туман означает испытание незрелым зверцом зверовой силушки. Когда его сердце ведет к любимой, а значит, когда он готов показать все, на что способен, ибо только силой любви можно проверить звера! Хотя многие думают, что это просто повод провести вечерок с шаманкой, но изначально поступок этот был для достойнейших из достойных!

— Я бы, наверное, и сам справился, но все равно спасибо, — ответил ехидством Златоуст, выждав окончания ее речи.

— К слову, не знаешь, где Лун запропастился? — припомнила Солнцеслава.

Все-таки негоже, чтобы Лун пропустил такой праздник развеселый! А то знала его Солнцеслава: усядется где-нибудь в уголке, никто не увидит его, никто не услышит.

— Откуда же мне знать? Я его после того, как прыгнул в туман, и не видел, — пожал плечами Златоуст.

— Ах, вот как дела обстоят... — протянула Солнцеслава. — Что же, тогда стоит отправиться на его поиски. А тебе желаю найти-таки свою чудесницу!

— Ага... Спасибо, — раздраженно отозвался Златоуст.

Краем уха Солнцеслава услышала, как он отползает от нее, но значения этому не придала. Задача поважнее стояла перед ней, и задачу эту необходимо поскорее решить!

Торопилась Солнцеслава, только пятки засверкали. Навострив ушки и дергая носиком, она мелкими шажками скакала от местечка к местечку, вынюхивая, подслушивая, где бы мог припрятаться Лун-тень, коего в Звездном Граде величали Невидимой Чешуей. И — как закономерно — нет его нигде, ни за домом, ни в толпе, ни у озера, нигде.

Наверное, пошел подальше от всех — подумала Солнцеслава. Это ведь должно первым приходить на ум! Как иначе с Луном-то?

И чем дальше отходила от Вхата Солнцеслава, тем яснее чувствовала: Лун где-то здесь. Во тьме ночной бродит, камушки пинает со всепоглощающей скуки наверняка! Или о чем-то размышляет, он ведь не зря вечно обо всем знает.

В такой тишине чувствовала себя Солнцеслава не совсем привычно. Глаза видели сквозь темноту, уши вели вперед, но сердце сжималось в молчании, вдали от праздника. Всю жизнь у Солнцеславы проходила в торжествах, шумных и развеселых. Так что же делать, когда из них выпадаешь?

Не понимала Солнцеслава, как Лун от этого бежал. Бежал по своей воле! Говорил, что не хочет, не нужно это ему. Неужели ни разу, никогда в жизни не охватывало его доброе сердце чувство, что нужно выступить вперед, сделать шаг, другой, а за ним — пуститься в пляс вместе с остальными?

Заслышав шелест знакомый, не думая, Солнцеслава рванулась в его сторону. Проскочила дорожку-другую, проскользила сквозь густые заросли травы, высокой, что выше ее головушки, и наткнулась.

Наткнулась на Луна, перебиравшего в руках маленькие камушки. Солнцеслава остановилась под его взором ошеломленным, поджала уши. Ох, не ожидала она, не ожидала вот так... наткнуться.

— Лун... Что же ты здесь делаешь? — пролепетала Солнцеслава, стоя на месте, как запрыгнула — с согнутыми ногами и руками, хвостом торчком.

— А, я... Я решил, что не буду мешать вам, если останусь здесь. Шелест травы очень тихий, приятный, — мирно, но до боли печально улыбнулся он.

В бледных руках Луна рассыпалась маленькая горстка камушков с подписями. Они едва слышно стучали о деревянную шкатулку, самую простую, но, тем не менее, с искусно вытесанными завитушами на крышке.

— Наигрыш на поляне тоже очень приятный, — медленно и осторожно присела рядом Солнцеслава, отставляя барабан. — Отчего не присоединишься?

Вмиг она забыла все слова, когда увидела его печаль. Она лишь села на колени и сложила ладошки. Под ней захрустела сухая трава: похоже, эту ложбинку Лун сам для себя изготовил, поэтому места тут оказалось маловато. Солнцеслава, стараясь быть ненавязчивой — что, к слову, всегда у нее плохо получалось — подсела ближе и ощутила непривычный жар на нежных щечках.

— Я очень скучаю по своей семье, — спустя какое-то время отозвался Лун.

— Это они тебе подарили? — коротко спросила Солнцеслава, кивая на шкатулку.

— Ага. В путь. Чтобы не забывать о них. Хочешь посмотреть?

От такого предложения Солнцеслава опешила. Лун делился чем-то столь близким... Наверное, быть с ним ненавязчивой все же действенная мысль!

Приняв из его рук сокровище, Солнцеслава осторожно повертела шкатулку и заглянула внутрь, засунув туда пальцы. Камушки загремели. Достав случайный, Солнцеслава вслух прочла:

— «От мамы»... Расскажи о своей маме, Лун. Очень любопытно...

— О... Мама у меня очень добрая. Она очень любила меня и жалела... Жаль, что ей постоянно приходилось за меня краснеть.

— Неужели твоя мама не защищала тебя? Ты же ее сын!

— Нет-нет, пыталась, конечно! — спохватился он, взволнованно бегая взором по колоскам колышащимся. — Просто... Уставала и не всегда получалось. Куда ей одной против целой толпы?

— А как же папа? Он не мог?

— Ему было не до этого... Все-таки он нас кормил. Он почти не заставал...

Лун замолк. Настолько не хотел вспоминать, что даже говорить об этом неприятно?

— А какой у тебя папа, Лун? — решила повернуть разговор в иное русло Солнцеслава.

— Н-ну... Тебе, наверное, это не понравитс-с-ся, — растерянно улыбнулся он.

— Почему?

— Он очень не любит певцов. Говорит, танцы и песни — пустая трата времени.

— Что же... Он не прав! — гордо заявила Солнцеслава, уж здесь она никак не могла сдержаться.

— Возможно. Он говорил, что искусство отвлекает от по-настоящему стоящих дел.

— Какие же такие дела у него поважнее искусства? — уже не скупилась на неприятие Солнцеслава.

— Ну... Звонкую монету зарабатывать. И семью кормить. Так он говорил, вроде, — припоминая, Лун вскинул взор к звездам.

— Правда? Только вот скучная такая жизнь и бессмысленная. Зачем жить, только чтобы поесть и поспать? — важно вскинула нос Солнцеслава.

— Может быть.

Может быть?! Солнцеслава обиженно фыркнула. Как же он не понимает? Глупый, глупый Лун!

Солнцеслава, подобно шкодившему Котенку, кинулась Луну на плечо и укусила его за ухо. Тот вздрогнул и отчего-то повалился, а Солнцеслава — за ним следом. Оказавшись у него под боком, она продолжала смотреть на него гневно сощуренными глазами.

— Но, Солнцеслава, так ведь ты мне не можешь доказать свою правоту! — выпалил вдруг Лун. — Пожалуйста, не кус-с-сайся!

— А то что? — надулась Солнцеслава, скрестив руки у груди.

— У меня ухо отнимется.

— Не надо меня обманывать! Я не так сильно кусаюсь!

— Но это по-прежнему не доказательство, — вдруг с твердой назидательностью ответил ей Лун. — Так, как ты себя ведешь, ведут себя только дети.

Его слова поразили Солнцеславу до глубины души. Ах, вот каков этот подлец!

— А как тебе доказать? Сплясать, спеть? — вскочила с места Солнцеслава, присев на ноги.

— Не это ли делают певицы? — подсказал ей Лун.

Ах, какой он!..

Осознав, Солнцеслава на миг задумалась. И впрямь! Надо спеть ему!

Конечно, не сейчас хотела это сделать Солнцеслава... Но ничего не поделаешь. Лун ждет этого от нее! Надо ловить мгновение, пока оно не выскользнуло из рук.

— Я... Я хотела это оставить на потом, но, видимо, пришел час мне показать, над чем я так долго работала! — заявила Солнцеслава, приложив руку к груди.

— О, хочешь показать свой сказ? — полюбопытствовал Лун, поднявшись за ней.

— Н-нет, эт-то, — неожиданно запнулась Солнцеслава. — Это другое... Послушай, а потом скажешь, как тебе! Хорошо?

— О, хорош-ш-шо, — смущенно прошипел Лун, устремив на нее свой внимательный взор.

Солнцеслава откашлялась. Да. Надо бы начать.

Но не уверена была Солнцеслава. Не уверена, что хотя бы частично уловила то, что хотела. Хотя бы частично поняла то, что хотела понять. Не слишком ли поверхностно? Похоже ли на правду хотя бы отдаленно?

Имеет ли вообще хоть какой-то смысл?

— Прежде, чем начну, — вдруг протараторила Солнцеслава, — скажу, что я тебе говорила, у меня плохо получается сочинять что-то свое, поэтому...

— Я не осужу. Можешь мне верить, — мирно и довольно улыбнулся Лун.

Эта добрая улыбка ободряла. Может, он и впрямь ничего не скажет. Что она не ребенок, что она может поймать настоящее в мгновении, как делали предки. Что она хотя бы может начать это делать!

Вновь откашлявшись и прочистив голос, Солнцеслава, едва не соскочив с напева, принялась от волнения то ли говорить, то ли петь:

Я слышу тишь твою

И очень сильно сожалею,

Что я лишь за спиной стою,

Не сделав твою жизнь ничуть светлее.

Хочу снять тысячи улыбок с твоих уст,

Запечатлеть в сказании моем,

Познакомить с миром многих чувств,

Но закрыт ты в одиночестве своем.

Лишь обернуть тебя бы за плечо,

Взглянуть в глаза, изгнать оттуда все печали,

Узнать же, наконец, о чем

Молчит душа твоя, душа твоя, что так устала.

Повисло молчание. Наверное, молчания больше всего и боялась Солнцеслава. Ох, и не умеет же она сочинять песни! Не умеет... Вот отсюда и непонимание в его глазах. Недоумение. Были тысячи сказителей до Солнцеславы Соловьиного Сердца, что спели об этом, и знала она почти каждую песню наизусть, лучше бы их и вспомнила! Зачем, ну зачем ему ее глупые, никому не нужные изыскания?

Только петь и танцевать она горазда. Как и говорил его отец, делать то, что отвлекает.

— Это было... Я не знаю, как это выразить... — опустил взор Лун. Солнцеслава слышала, как бьется его сердце.

— Легко и просто! — воскликнула она. — Скажи, как это было плохо. Не стесняйся! Я-то что? У меня есть гордость, я не стану так близко к сердцу...

— Это было так, будто ты дос-с-стала из меня что-то очень важное, — быстро проговорил Лун, сбиваясь и шипя. — Как выложить в слова все... Я думал, это невозможно.

— О чем ты? — пролепетала Солнцеслава, приложив руки к груди и ошеломленно выдыхая.

— Это дар, Солнышко, — от его слов ее сердце дрогнуло. — Дар вкладывать в слова то, что лежит на душе. Это же и называется искусство, да? Да ведь?

— Н-наверное... Учителя говорили, что это глубже, — неуверенно отозвалась Солнцеслава.

— Я не знаю, правильно ли это, должно быть так или нет, но мне очень понравилось, — говорил Лун неожиданно громко и четко, в глазах его серебром светились звезды. — Не знаю, достоин ли я этих слов...

— Достоин. С самого первого твоего слова, сказанного мне, — достоин. Достоин, как никто другой.

Солнцеслава покраснела. Мысль одна не давала ей покоя, завладела ею и не отпускала, пока мысль эта не станет явью. Ее манило вперед, и голова уже совсем перестала владеть хозяйкой.

Подавшись вперед, Солнцеслава оплела руками тонкую шею Луна. Взглянула ему в глаза, пристально, сосредоточенно. Сощурилась, а потом и вовсе закрыла глаза, ощущая прохладу его кожи. Коснулась мягкими губами его сухих, тонких губ.

Сердце застучало, подобно соловью, вспорхнувшему с ветки. Солнцеславу ничто не сковывало. Теперь точно ничто. Она прижалась к холодной груди Луна всей собой, ощущая, как он застыл, оторопел перед ней. Но не отстранился.

— С-солнцеслава, так нельзя! — оторвался вдруг Лун. — Что же ты делаеш-ш-шь?! Я же...

— А потому что я хочу, — промурлыкала ему на ушко Солнцеслава, наслаждавшаяся мгновением. — Если ты не хочешь, я уйду.

— Я... Я не знаю...

Солнцеслава, едва борясь с соблазном жгучим наплевать на его растерянность, отстранилась. Посмотрела она на Луна беззлобно, но горькое разочарование смешалось с тем теплым и приятным, что зрело глубоко внутри, родив нечто печально-уродливое — жалость к себе.

— Хорошо, — промолвила Солнцеслава, поднимаясь с земли и захватывая барабан за ремешок. — Я не буду тебя заставлять. Но если захочешь... Я всегда здесь.

Солнцеслава прыгнула в траву и поторопилась вперед шагами тяжелыми, отнюдь не теми летящими, какими сюда шла. Хотелось развернуться, добиться своего, но...

Совесть. Будто камень печной, совесть обложила тот жар, что рвался наружу. Совесть его держала, приказывала утихнуть и служить чему-то хорошему. Например, танцу. Барабан Солнцеславы ведь точно пригодится на празднике, так? А Луну не обязательно там быть. Пусть поступает, как хочет.

Шаг — и Солнцеслава из травы вышла, вздохнула полной грудью. Свежий ветерок раздувал ее косу светлую. Из волос выскальзывали последние колоски. Солнцеслава было хотела дальше пойти, но почувствовала, что не может.

Ее ладонь оплели чьи-то тонкие длинные пальцы. Обернувшись, Солнцеслава охнула. Лун смотрел на нее пристально, молча, почти не дыша.

— Я хочу пойти с тобой.