Глава шестая. О неизвестной болезни каменного сердца

Еле-еле сбежали они за границы владений гномов. Однако то было лишь начало: теперь их преследовала вся Эллиадия, в каждом уголке государства рыскала, как собака-ищейка на привязи у дружинника, пришедшего по твою голову.

И не мудрено: как Осока и думала, Великий князь Драгомир крупно насолил неприятелю заморскому, выведав их страшную тайну — местонахождение всех осколков зеркала благословения. Не знала Осока, было ли то правдой али ложью, да есть ли разница? Все равно им добывать эти осколки предстояло. Так или иначе. Пользуясь лживо добытыми знаниями Царя или нет.

Но другое Осоку мучило. Беспокоилась она за спутников, которым от глупых Царевых разумений приходилось мучиться-страдать, не спать ночами, не останавливаться нигде надолго. И не только долгая ходьба их изнурила, но и мысли тяжелые. Что делать с Царевой ложью? Как быть, что делать, нужно ли что-то делать? Каждый по-своему решал: Златоуст бранил Царя, на чем свет стоит, Бажена грозилась задать множество вопросов по приезде, Солнцеслава в недоумении разводила руками, а Лун и вовсе защищал Царя, мол, не знали они, правда ли слова эллиадцев вообще.

Осоке же дела не было до Царя, уж точно не сейчас. Нужно спутникам помогать, на ноги их поднимать. А ведь ей даже не хватало времени, чтобы зельями помочь, а ничего другого она предложить и не могла.

Солнцеславе тяжелее всех пришлось: на второй день пути она только очнулась от удара в пещере и теперь шла, качаясь. Лун с Баженой поддерживали ее, но так не могло продолжаться вечно. Осока, совершив маленькую вылазку в одну из бессонных ночей, предложила отпоить Солнцеславу отварами, но та противилась и отказывалась, пока Лун не похлопотал и не придумал хитрость. Он сам пробовал отвар перед тем, как давать его Солнцеславе. Так ей было спокойнее, и то хорошо, спорить с ней — лишь потеря драгоценного времени.

Но Осока все же позволила себе оговориться: на ногах Солнцеславу эти отвары удержат, но вылечат ее лишь долгий отдых и здоровый сон. Хоть этого князевы избранники и не могли себе позволить, Осока настаивала, чтобы Солнцеслава себя лишний раз не мучила. Та смотрела исподлобья, настороженно, но советам внемлила.

Как Осока и думала, бабулины записи вновь пригодились. Да вот что теперь делать, когда на хвостах сидит вся Эллиадия, бабуля толком и не описала.

Но проложила нехоженые дорожки, невиданные глазу простому. Златоуст, в эллиадских землях разумевший, эти дорожки без труда отыскал, стоило только немного подтолкнуть, намекнуть. Как он понял и потом объяснил, бабуля предлагала идти по известным запасным путям берских торговцев, что избегали людные деревенские дороги, где их могли поджидать разбойники. Ими зверолюд мог попасть в любой приморский город и сбежать домой, или куда его душа пожелает.

Порой становилось стыдно Осоке, что она не могла с этим справиться. Болотная Ведьма же... Должна бы знать! Бабуля ведь писала, старалась, научала...

Однако Златоуст ни разу не пожаловался. Наоборот — только и радовался, что на его долю выпала такая тяжелая ноша, что он мог чем-то помочь, чем-то долю Осоки облегчить. И улыбался ей так, что у Осоки сердце подскакивало незнамо почему. Она обижалась, даже не на Златоуста — на себя: с чего бы это ее жаром обдает? Заболела она, или что? Ну как это тогда с улыбкой связано? Она не припомнила ни одной болезни, что улыбками бы передавалась. Только слюнями... Не хотела Осока об этом задумываться. Как срамно! Еще бы, целоваться, от поцелуев до... всяких... всяких вещей — один шаг.

Отвлекаясь от глупостей! Шли они долго, устали неимоверно.

В прохладной ночи шумел теплый ветер. Видно, становье их оказалось совсем недалеко от морского берега. Однако сил им не хватило, чтобы добраться: Солнцеслава почти на ходу уснула, пристроившись на спине Луна. Так и было решено развести костер. Тем более, Златоуст счел местечко удобным и незаметным: рядом с шумящей рекой, под холмиком, даже света от костра видно не было, если смотреть со стороны дороги. Да и попить всем давно хотелось, а Осоке — наполнить склянки.

— Спит Солнцеслава, как младенец, — усмехнулась Бажена, пока Осока отходила к реке. — Матушка, как всегда, хорошо пошутила! Сначала одну спящую красавицу таскали, потом другую.

— И мне стыдно, если хочешь знать, — недовольно обернулась к ней Осока, крепя снятую поклажу на пояс.

— Ха! А все вы, ведьмы, такие ужа-а-асно серьезные? — пожурила ее та, поведя в ее сторону ухом.

— Просто отвечаю на твой очевидный намек, — не теряла гордости Осока и, подойдя ближе, принялась складывать вещи уже под холм, где они разбросали — иного и не скажешь по этой куче — свои лежанки.

— Но ведь это просто шутка...

— И все равно не стоит выставлять меня слабой перед всеми! — зарделась Осока, сжимаясь в тени холма. — Я сюда не шутки шутить приехала...

— Потише, прошу! Солнцеслава же спит, — вполголоса воскликнул Лун, закрывая торчащее Солнцеславино ухо. Та, пристроившись у него на коленках, уснула на бочку.

Они замолчали. Обернувшись, Осока взметнула взор на Бажену. Та отчего-то чесала голову. Не знала, какую еще глупую шутку придумать?

— Наверное, вы просто устали, — тихо предположил Лун, снова разрывая неловкое молчание. — Нам всем нужно поспать, не так ли?

— Истину говоришь, как всегда! — улыбнулась Бажена, на миг приобнимая его за плечи. — С вашего позволения, могу я стать еще одной спящей красавицей?

Когда та выудив лежанку чуть ли не из-под ног Осоки, грузно завалилась спать под боком, вздох вырвался как-то сам собой. Простая, как... Собака, правильнее и не скажешь! Зато лицо какое, вон, довольное, улыбчивое.

Осока и сама чуть не улыбнулась. Ей бы так крепко и сладко спать, безо всякой мысли в голове!..

Решив последовать ее примеру, Осока дальше в мысли не погрузилась. А прислушалась чутким ухом.

Если Баженов храп она заслышала сразу, а сонный свист Солнцеславы доносился уже давно, то чье это скромное сопение им подыгрывало? А вот и Лун! Голову опустил на спуск и тут же задремал. Выудив из-под Баженовой тушки еще одну лежанку, Осока было подошла к Ящерской тонкой спине и хотела уткнуть под нее мягкое одеяло, но, похоже, пробудила Луна от чуткого сна.

— Прости, — неловко опустила взор она.

— Ох, нет, с-с-спасибо! — смущенно улыбнулся ей Лун, забирая одной рукой лежанку. — И вообще... За все спасибо.

— О чем ты? — с подозрением сощурилась Осока.

— За то, что жизнь спасла... За то, что постоянно держишь на ногах... И за лежанку. Не знаю, что бы мы без тебя делали... И не знаю, как могу отблагодарить... Вот, — от его кроткой улыбки Осока опешила, не зная, что и отвечать. На миг повисла тишина, которую Лун поспешил разрушить: — Я надеюсь, что могу такое говорить, но... от всех нас спасибо. Даже от Солнцеславы. Она просто не говорит, потому что боится...

— А она боится? — недоуменно захлопала глазами Осока. — Я думала, просто... недолюбливает.

— Ты же Болотная Ведьма. А она знает много нехороших сказок о ведьмах... — он отвернулся, мечась взором по земле.

Вот оно как. Осока знала, что так будет, но отчего-то не гордилась...

— Прости, если я тебя разочаровал! Я не хотел... — спохватился Лун.

— О, нет-нет! — помахала руками она. — Не все обязаны быть мне рады. Страх порой бывает даже нужен...

— Надеюсь, нам он не понадобится, — улыбнулся Лун.

От его сияющих глаз Осока растерялась. Может, он и был вором, но добро в нем почему-то всякий раз оказывалось сильнее корысти. Как два таких разных начала могли в нем ужиться?

И была ли в нем хотя бы тень корысти на самом деле?

— Ладно, ты уже валишься с ног. Спокойных снов, — поспешила уйти Осока то ли из-за большой заботы, то ли из-за ужасной неловкости.

— И тебе.

Он и вправду уснул. Быстро, но некрепко. Чтобы его не разбудить, Осока постаралась, как могла, тихонько прокрасться в сторонку.

Привстав у реки, Осока заметила, как вдали, в густых тенях замелькала точка. Пронеслось в голове заветное: Златоуст! Вернулся с обхода.

Заметалась Осока на месте. Остаться одним... Им этого не удавалось всю дорогу.

Хотела ли Осока что-то спросить? Надо, наверное, все разузнать. Они же вместе Избор прошли. Это важно, разве не так?

Или было что-то еще, что ее волновало?

Вырвало Осоку из мыслей негромкое:

— Осока... Присядь. Я сейчас, обойду... Вот тут!

Обернулась Осока уже на всплеск. Видно, не рассчитал Златоуст прыжка и одной ногой промочил сапоги. Взмахнув руками, он злобно выругался, отчего Осока прижала уши к голове.

— Нет бы мостик сделать! Не настолько эта речка и маленькая, — запричитал Златоуст, подходя ближе.

— Я... Я могу помочь, — осторожно предложила Осока, подступаясь.

Рука ее сама взметнулась, за рукой и водица, пропитавшая края портков, мелкими капельками дождя взлетела в воздух. Подняла их Осока и собиралась было в воду бросить, но Златоуст застыл так завороженно, что она не смогла и двинуться.

В свете звезд-предков глаза его блестели. Как у того зверчика из Избора-сна...

— Как думаешь, я тоже так смогу? — вдруг спросил он, вторгаясь в капли, точно свой здесь.

— Не знаю... Зависит от твоей стихии, — отступила Осока, раздвигая водицу перед его широкими плечами.

— Какой бы она ни была, хочется научиться. Только как... — поник он, уши его небольшие, круглые опустились, скрываясь меж волнистых волос.

— Если дашь мне немного времени, я тебе помогу, — запричитала вдруг Осока, сама того не ожидая. — Я знаю как!

— О... Спасибо! Спасибо большое! — его улыбка сияла ярче глаз.

Не могла Осока видеть, как он расстраивается. Почему-то сжималось сердце... Опять какая дурацкая болезнь преследует ее? Сперва жар, потом сердце...

— Вообще я хотел поговорить, — заявил вдруг он, кивая на бережок. — Присаживайся.

Сперва опешила Осока, уронив всю воду обратно в речку. Садиться? Чтобы он стоял? Или что он хочет?

— Ну же! — подогнал ее он, но, видя, что она его совсем не понимает, лишь усмехнулся. — Садись, а я сяду рядом.

— А-а-а! Так принято, да? — смущенно отозвалась Осока, подминая края платья и медленно опускаясь на кочку, на которой стояла.

— По эллиадскому обычаю я должен бы за тобой отодвинуть стул... Но сделаем вид, что в нашем воображении стул сущ-ществует, да? — на миг в нем промелькнуло волнение.

Наблюдая за ним, Осока не знала, кто из них больше взволновался. Но она точно чувствовала, как колотится сердце. Приложив руку к груди, она всеми силами уговаривала сердце успокоиться и даже хотела было выпить настойку, но когда Златоуст плюхнулся рядом — позабыла, как эту настойку готовить.

Близко, слишком близко! Наверное, чуть-чуть, и они могли коснуться щеками. Растерянная, Осока задержала дыхание. Испугалась ли она? Нет. Это что-то совсем иное...

— Осока, скажи честно, — он посмотрел на нее проникновенно, глубоко-глубоко в глаза, — почему ты мне так помогаешь?

Улыбался Златоуст. Его хвост подметал мелкий песок и тонкие травинки. Неудобно согнулись ноги — он едва касался ими воды.

— Может, подвинешься?..

— Мне удобно. Не уходи от ответа, — сказал он твердо и вдруг добавил совсем по-иному: — Пожалуйста.

В тишине услышала Осока: их сердца бьются быстро. Его — помедленнее. Но так глухо. Тудух-тудух... Как ухающая в ночи сова.

Он тоже волнуется? Осока, поперву не заметив, про себя вздохнула с облегчением. Они чувствовали одно и то же.

— Я... Мы спутники. Нас выбрал Царь... — забормотала она, не готовая отвечать.

— Но мы все спутники! И Бажена, и Лун, и Солнцеслава. А ведь я спросил, почему ты помогаеш-ш-шь мне...

Запнувшись, он ударил себя по рту. Испуганно вздрогнула Осока, отстраняясь. Из уст само по себе вылетело детское:

— Не надо себя бить!..

— Да дурацкая привычка! Дурацкие зубы! Дурак я... — вдруг вскрикнул Златоуст и тут же успокоился, поджав ноги и уткнувшись в них лбом. — Я думал, после Избора все мои недостатки пропадут...

— Но ведь суть Избора не в этом! А в том, что... что... — она и сама не знала, как объяснить. И как только глаза Златоуста к ней обратились, она выпалила, не подумав: — В том, чтобы примириться!

— Примириться? — недоверчиво сощурился он.

— Ну... Встретиться со страхами, — смущенно отозвалась Осока. — Конечно, после Избора ты уже другой, но... все-таки почти такой же, как был. Только примирившийся.

— В чем тогда смысл? Зачем же тогда нужен Избор, если ничего, кроме чудес, не меняется?

— Не знаю... Наверное, чтобы испытать дух. Бывает, Избором испытывается и тело.

— Любопытно... — мельком улыбнулся Златоуст. — А как ты проходила свой Избор? У тебя был?

Хохотнула Осока, но так тихо, что походило больше на кашель.

— Конечно! У всех заклинателей и волшебников он был, иначе они бы не открыли в себе стихию.

— Ну... Расскажешь? — выжидающе склонил голову к Осоке Златоуст.

Как же мило он улыбался... Осока не могла не улыбнуться в ответ. Темнота скроет ее улыбку, и не так страшно.

— Это тайна.

— Несправедливо выходит! — воскликнул он. — Я тебе все рассказал, ты, считай, всю мою жизнь увидела, а я о тебе ничего не знаю.

— Ладно-ладно! — разоткровенничалась она. Ведь от одной маленькой, незначительной истории не убудет, разве нет? — У меня был Избор телом. Зеркальце взять было неоткуда тогда, поэтому меня посвящали без него, что немного сложнее.

— Посвящали? А кто? — уже чересчур любопытничал он.

— А это уже совсем тайна.

— Ну пожа-а-алуйста!..

— Нет! — гордо отвернулась Осока.

— Пожалуйста-пожа-а-алуйста! — наклонился к ней еще ближе Златоуст.

— Ни за что! Ты ведешь себя, как ребенок! — смущенно насупилась она. — Не выпытывай...

— Ладно! Не обижайся, просто ты первая чудесница, которую я знаю, мне очень любопытно знать, как у тебя получается творить... такое.

Посмотрев на него краем глаза, зарделась Осока яркими красками. Сердечко рвалось... Рвалось сказать что-нибудь. Как это зверицы делали в Школе?..

— А что... «такое»? — наклонилась она в ответ, мило улыбаясь.

Ну и нелепо же выглядело, наверное! Осознав это, тут же отпрянула Осока и не стала повторять. Благо, Златоуст, видно, не заметил, ведь смотрел совсем в другую сторону.

— Ну, чудеса. По-другому не опишешь. Все, что ты до этого делала. Все, что ты дела... делаешь... выглядит чудешно.

От таких слов вновь разыгралась болезнь диковинная... Не слыхивала о таких Осока. Бабуля о них ни слова не упомянула! И в Школе не рассказывали!

А вдруг — ну уж нет! Не могла себе в этом признаться Осока — а вдруг это и вовсе не болезнь?

— Спасибо... — пробормотала она, сжимаясь в комочек, подпирая себя рукой, чтобы не упасть.

— Это я должен говорить, — слегка сгорбился большой Златоуст. — Спасибо за все... За все, что ты сделала для меня. Это для меня очень много значит. Ведь ради меня никто так не старался, столько не делал. Не сотворил столько чудес... Я и не думал, что кто-нибудь на всем белом свете сочтет меня достойным, чтобы потратить на меня свои силы, свое время. Для меня эти поступки, даже самые маленькие, кажутся такими... чудесными.

— Златоуст... — взволнованно обернулась к нему Осока.

— Прими мои слова, пожалуйста, — посмотрел ей в глаза он. — Иначе я никогда не смогу поверить, что эти чудеса настоящие.

Замялась Осока. Как же так? Она сотворила для него столько чудес? Способна она, Болотная Ведьма на многое, но на такое?

Неужели для него что-то значит она?

— Я принимаю, — произнесла Осока, уже ничего не боясь.

На ее пальцы опустилась рука теплая, горячая. Вздрогнула она, но не одернула ладони. Посмотрела на эти мозолистые пальцы, большие и длинные. Под ними ее ладонь казалась совсем маленькой.

Столкнувшись взором со Златоустом, Осока поняла, что сердце ее остановилось. Не болезнь это... А что-то гораздо опаснее.