Chapter 9

Всегда, когда он чего-то боялся, он шёл страху напролом — так повелось ещё с самого детства. Разумеется, много чего вызывало в нём страх, но если кто-то узнавал об этом, Джисон становился до невозможного уязвимым в глазах того счастливчика.

      Ранней дорогой обратно в город, ещё по синеватой слепоте, Хан думал о том, что эта черта характера не желала пробуждаться всякий раз, когда рядом был лорд Ли. Тот видел каждый его страх, стоял неприлично близко к каждой незажившей ране, но ничего не делал, не шевелился, не притрагивался к ним. И Джисон отчего-то не хотел их прятать.

Кем же, выходит, лорд стал для него?

      Показываться герцогу на глаза тем вечером тоже было тягостно. Они чуть не подорвали его свадьбу своей неосторожностью и чуть не подвергли скандалу собственные семьи. Даже заявляться в его дом после такого Хан счёл теперь за откровенно нарочитую грубость. Потому ещё до того как рассвело, он вернулся в отцовский. В тот, в котором всё теперь ощущалось иначе.

      Белая каменная стена после первого лестничного пролёта только сейчас показалась ему гнетуще пустой. Здесь так не хватало портрета его отца. Как напоминания о том, что здесь прошла его жизнь, и что она имела ценность. Хан вздымает лицо вверх — оставшаяся привычка, чтобы не показать своей слабости и не позволить слезам скатиться из глаз.

      Вечером того же дня случилось то, чего он так пытался избежать.

Сана долго плакала у него на плече, почти задыхалась. Джисон крепко прижимал её к себе, раз уж ей тоже хотелось делать это после всего того, что она о нём узнала. Она кричала, что они его вылечат, что он женится и обязательно заживёт нормальной жизнью. Но, несмотря на всё это, он не был ей противен, и ответ, почему же, сорвался с её губ сам собой.

      — Мне известно, что это от отца. Мне известно, что он бросил нас, но в моём сердце нет обиды. Это ведь было против его воли! Сам бы он наверняка никогда так не поступил!

      Джисон крепко зажмуривает глаза. Сколько же времени потрачено впустую, сколько же злости ушло в никуда. Почему же они не заговорили об этом раньше? И сколько же всего теперь ему нужно ей сказать…

      — Но тебя мы обязательно вылечим, слышишь?! Вылечим, Джисон!

   И эти слова никак не могли ужиться в его сознании. Они будто по размеру и форме были совсем иными. Доставляли самую настоящую боль ушам, когда Сана повторяла это с каждым разом всё истошнее.

      — Я больше не желаю лечиться.

      Она продолжала плакать. Не понимала, почему. Даже представить не могла, что может послужить причиной, чтобы от этого отказаться.

      Джисон же очень чётко понимал. И уже предчувствовал, что первой, кому он расскажет эту самую причину, станет сестра.

      — Вылечим…

      Хан мелко мотал головой, пока её плач постепенно становился беззвучным. Она сможет понять. Быть может, чуть позже. Не сейчас, не когда до её замужества оставалась неделя, и все мысли должны были быть заняты собственной жизнью, а не жизнью Джисона.

Но неделя эта была на удивление спокойной. Несмотря на то, что ему приходилось пожинать плоды своего бездействия, они вместе с Мартой, что уже позаботилась о многом, управились в сроки. Приглашения были разосланы, зал украшен, ожидая только свежих цветов, платье готово, и сама невеста приходила в норму после потрясения — она всегда быстро оправлялась.

      Когда её больше не душили слёзы, она спросила, почему же Джисон не хочет избавиться от всего этого. Он сказал, что сообщит ей об этом позже. Он не хотел заставлять её чувствовать ещё хоть каплю негатива перед светлым событием.

      Его руки неприятно потряхивало, когда он писал ответное письмо, сидя в одной из гостиных. (В спальне было находиться до того неприятно, что он предпочёл занять гостевую комнату, что не так заметно сияла убранством, но ощущалась гораздо светлее и спокойнее). Каждое слово, написанное лордом, словно источало свет. Даже те абзацы, в которых он позволял себе лишнего, что предполагаемо должно было считаться грязью, сочились теплом. Джисон же словно был связан — не мог написать даже чего-то приближённого. Письмо выходило сухим. Может, из-за преследующей мысли, что оно попадёт не в те руки. А может, просто потому, что он не ощущал, что бумага сможет передать всё то, что в нём так давно бушует.

   «Ну какой же Вы всё-таки врунишка» — читает Хан в следующем письме. Он не позволяет возникающей улыбке расползтись по всему лицу и прикрывает глаза: он и вправду такой.

      Накануне дверь кабинета отца, в котором он перебирал бумаги, с грохотом распахнулась. Сана стояла на пороге, до смешного сильно раскрыв глаза и сжав ладонью рот.

      — Сана, в чём дело?!

      Не убирая руки с лица, она осторожно прошла внутрь, чуть не оступившись на пороге и не растрепав высоко завязанные лоскутками пучки.

      — Не знаю, могу ли я говорить тебе такое…

      Джисон не на шутку встрепенулся. Даже подорвался с места. — Что случилось?!

      Она резко опустилась на табурет, подняла выпученные глаза на подошедшего к ней брата.

      — Марта рассказала мне, что происходит в первую брачную ночь.

      Джисон застыл с приоткрытым ртом, пока Сана не понимала, почему его брови сначала медленно поднялись вверх, а после по-доброму насмешливо свелись вместе.

   — Это ничуть не весело-о-о! — последняя гласная растягивалась и тряслась вместе с её плечами, превращаясь в жалобный писк, пока не заглушилась в плече Джисона. Он гладил её по спине, но на этот раз в его объятиях она не плакала. Пусть была напугана и встревожена, но она только жалостливо кривила лицо, надувала губу и издавала прискорбные звуки, чем явно пыталась его рассмешить. Она ведь тоже любила, когда они смеялись вместе. Когда он смеялся вместе с ней.

      Но вся её тревога рассеялась вместе с ночной мглой к приходу рассвета. Джисон понял это, подскочив на кровати от резкого визга, разнёсшегося по дому ранним утром.

      — Я выхожу заму-у-у-у-уж!

      Церемония началась в три часа. В три пятнадцать его сестра мисс Хан в его же сопровождении шла по усыпанному лепестками ковру к алтарю, а её улыбка сияла гораздо ярче золотистого платья. Справа пели скрипки, а слева королева что-то нашёптывала на ухо леди Ли. Судя по лукавой улыбке герцогини — обольщающее.

Там он и увидел лорда впервые за долгую неделю. За спиной герцога. Благо, последний не испытывал его взглядом. Джисон бы просто провалился на месте, случись это сейчас.

      Архиепископ произносил речь, его сестра обменивалась кольцами с герцогом, а сердце Хана, несмотря на радость за неё, отчего-то болезненно сжималось. Он никогда не испытает того же. То, что чувствует он, никогда не будет одобрено небесами.

Минхо улыбается, не сводя с него глаз. И Хан едва заметно хмурит брови, ведёт взглядом по залу, пытаясь разобраться, в чём дело, а заодно и проверить, заметен ли их зрительный контакт кому-то ещё. Когда он возвращает взгляд к лорду, в его улыбке уже виднеются зубы, а плечи слегка трясутся от беззвучного смеха. У Джисона теперь самого щекочет щёки. Чёртов лорд Ли.

      Они прибывают в поместье Ханов, где уже собралась немыслимая толпа приглашённых гостей и простых зевак, сразу после торжественной речи в церкви. Как только Марта расправляется с замявшейся фатой Саны, спустившейся из самой настоящей королевской кареты, она вздрагивает от испуга.

      — Вы решили включить в список гостей всех, кто когда-либо знал нашу семью? — спрашивает Джисон, подкрадываясь сзади. В голосе не упрёк — удивление.

      — О, Господь с Вами, милорд, мне пришлось урезать половину.

      Он лишь издаёт смешок, наблюдая за тем, как она всплескивает руками и спешит внутрь дома после странного звука, похожего на грохот. Драгоценная старушка.

Там, внутри, вскоре и начались безудержные танцы. Хан не был грустен, наблюдая за всем этим весельем. Он не особо то и жаловал танцы, чтобы отдавать предпочтение им, а не светским беседам. Он считал их предлогом для знакомства на первых порах и способом сообщить о серьёзных намерениях впоследствии. Его взгляд тускнеет: в таком случае, ему никогда больше не танцевать.

      — Вы грустны.

      Джисон оживает, а шея покрывается холодком от голоса, перекрывающего музыку и нагло щекочущего его ухо. Минхо предлагает ему бокал с шипящим шампанским.

      — Благодарю, но, пожалуй, я предпочту остаться трезвым, во имя спокойствия этого празднества и себя самого.

      — И холодны, — заключает лорд, отворачиваясь к толпе и отпивая из бокала, предназначенного для Джисона.

Хан оглядывает его профиль, засматривается на бархатные лацканы, блестящие в свете люстр так же, как и волосы. На миг забывает, что хотел произнести. — Нет. Прошу, не думайте так.

      Щёки Минхо округляются. Он уже давно не предаётся сомнениям на этот счёт. Но, тем не менее, сверкает на него хитрым взглядом.

      — Докажите.

      — Как же я могу?

      — Идёмте танцевать.

      — Что? — Хану кажется, что ему послышалось.

      — В центр зала.

      Джисон резко поворачивает голову к кружащим парам, а потом возвращает обратно. На его лице вырисовывается самый настоящий ужас. — Что?!

      Его резко хватают под локоть и тянут за собой.

      — Да Вы спятили! Лорд Ли, что Вы делаете?!

      — Доверьтесь, — бросает Минхо ему на ухо, оставляя его в центре зала одного и отходя куда-то в сторону лестницы. Джисона чуть не сбивают с ног бойкие пары, пока он недоумевающе и испуганно до взбешённого сердца наблюдает за тем, как лорд подаёт руку какой-то едва знакомой ему леди и направляется в его сторону. Ведя её за руку, Минхо приподнимает брови, указывая глазами то куда-то за спину Джисона, то на пространство перед ним. Спустя несколько секунд Хан оборачивается, и, вновь поймав его взгляд, наконец понимает, что тот от него хочет.

В ладони Джисона оказывается ладонь юной леди, принявшей его не до конца уверенное предложение танцевать с ним, и в центре зала в этот момент выстраиваются два ряда гостей, стоящих друг напротив друга. Ну конечно — котильон!

      — Безумец, — шепчет Хан сам себе, а голос срывается на поражённый смешок. Стоящий на приличном расстоянии напротив него Минхо на мгновение высовывает язык из-за ряда зубов, будто слыша, что он говорит.

      Звучит первый оркестровый аккорд, и две колонны с сопутствующим смехом срываются с мест навстречу друг другу.

      — Да Вы лис, лорд, — Хан говорит так, чтобы услышал только он, когда они равняются на одной линии, а после проходят сквозь.

      Когда движение повторяется, говорит уже Минхо. — Но Вы не можете поспорить с тем, что Вам это нравится.

Как только лорд проходит мимо, он нарочно отводит взгляд к своей леди, отчего только больше раздразнивает своей шалостью. Джисон прищуривается: он принимает правила игры.

      Колонны разбиваются на небольшие круги по несколько пар, а после, не медля ни такта, в центре круга по очереди встречаются леди, стоящие друг напротив друга. Они задорно смеются, делают оборот и возвращаются на прежнее место. Теперь очередь кавалеров.

      — И как часто стыд позволяет Вам обращаться с наивными юными леди подобным образом? — Хан, держащий руки за спиной, спрашивает это настолько обыденным и ровным тоном, что Минхо теряет контроль над своей улыбкой.

      Когда черёд говорить приходит к лорду, он нарочно заставляет их плечи соприкоснуться. — Только в одном исключительном случае.

      Хан хмыкает. — И в каком же?

      А после чувствует жар дыхания в самое ухо. — Когда я желаю танцевать с тем, кто соблазняет меня так сильно, что ни одной из этих леди никогда не сравниться с ним.

Минхо тут же покидает центр круга, обольщая улыбкой свою новоиспечённую напарницу, и тот факт, что он не наблюдает за тем, как ошарашенно Хан поднимает брови, смотря ему вслед, заставляет кровь в жилах забурлить ещё сильнее, хотя, казалось бы, танец и так взвёл его до предела.

      Под конец мелодия выстраивает их парами через одного. И Джисон смиряется с тем, что сам ничуть не менее бесстыден, ведь, пользуясь низким ростом леди, стоящей между ними, он самым наглым образом вылавливает взгляд лорда и не сводит его даже тогда, когда рисунок танца вынуждает их поменять направление.

      Он напрочь забывает и о том, чтобы не потерять контроль над собственным взглядом. Чтобы никому не стало ясно то пламя, которое берёт начало в его глазах и заканчивается лукавством в глазах лорда.

      Шаг, поворот, звонкий смех одной из девушек. Их ладони не соприкасаются, а талию не жжёт от чужих пальцев. Но глаза Минхо справляются со всем в одиночку. В них нет барьеров лжи и обмана, что Джисон старается поддерживать на людях. Они чаруют его, гипнотизируют, делают горящий огнями парадный зал и полотно изящных платьев неинтересными.

  И Хан понятия не имеет, как назвать это чувство.

      Кто-то находит в этих перемолвках близкую дружбу, кто-то — зарождающуюся вражду, кому-то и вовсе нет до них дела, но по окончании танца истинный смысл каждого мимолётного взгляда и касания остаётся понятен только им самим и герцогу, наблюдающему за увеселением гостей с выступающей площадки, отделённой перилами, где они с Саной принимают поздравления от многочисленной родни. Чан медленно качает головой, приподнимая брови: он и не предполагал, что всё может быть настолько серьёзно.

      Джисон отводит мисс на прежнее место, и та с толикой смущения сверкает на него глазами, в которых он считывает намёк и надежду на продолжение их танцев. Как же жаль будет её разочаровывать.

      — Знаете, о чём я думаю? — спешит заговорить Хан, как только появляется возможность произносить слова громче, чем шёпотом.

  — Поделитесь же, — у Минхо редко, но всё ещё вздымается грудь. Они переводят дух, стоя у длинного стола, заставленного свадебными подарками. Но несмотря на взвинченность танцем, Джисон неизбежно погружается в свои мысли, отчего его лицо тускнеет. Всегда ли там теперь будет так мрачно?

      — Если бы не Вы и Ваша напористость, то всего этого попросту не было бы. Я бы не отдал сестру замуж за герцога.

      «А сам бы женился» — он не произносит вслух.

      Минхо слышит в его голосе горечь, и его вопрос будто относится к этой самой несказанной мысли. — Вы жалеете?

      Но Хан эту горечь уничтожает. — Я бы отдал всё, что имею, за настоящее, которое есть сейчас.

      Впервые за сказанное не становится страшно. В груди наоборот появляется трепет от ожидания последующей реакции.

      — Прошу, давайте сбежим с этого праздника, — ровно, но быстро выдыхает Минхо, так и не сведя с него глаз, а после говорит так тихо, что Джисону приходится считывать слова с его губ. — Мне просто необходимо Вас поцеловать.

      Сердце опять заводится. Сердцу никогда не нужно было чьё-то разрешение на это.

      — Никак нет, лорд Ли.

Минхо хватается за грудь и утрировано охает, когда Джисон бросает ему смешок, прежде чем развернуться на пятках и начать шаг в сторону банкетных столов. Ему нетрудно догадаться, у кого Хан научился подобным поддразниваниям.

      Чудесно, что пышные и долгие застолья уже давно начали свой путь прямиком из свадебной моды, поэтому с приближением вечера гостей становилось всё меньше. Небо играло жёлто-розовым темнеющим закатом, а воздух — свежим вечерним ветерком, уже похожим на осенний. Держась за локоть Чана, Сана выходила из родного поместья под восторженные возгласы провожающих их гостей, и даже ответственность момента не остановила её от того, чтобы развернуться и взглянуть на дом в последний раз.

      Миссис Хан тотчас крепко стиснула её в объятиях, шепча наставления на ухо, а Марта взялась за ладони, расспрашивая про план их свадебного путешествия. И пока Сана завороженно рассказывала ей про страны, которые они собираются посетить, Джисон в несколько шагов оказался за спиной герцога, ожидая, пока тот уделит минуту и ему.

— О, мистер Хан, — Чан кивает подбородком. Судя по тону, он уже и не ждал этого разговора. За вечер они виделись достаточное количество раз, но дальше приветствия и поздравлений слова так и не зашли.

      — Я должен извиниться перед Вами, — не долго думая, говорит Джисон. Его лицо напряжено от серьёзности и веса слов, которые ему нужно сказать. — За то, что не жаловал Вас раньше. Сейчас я понимаю, что никто не подошёл бы моей сестре лучше Вас.

      Чан польщённо, но всё ещё со свойственной ему уверенностью расплывается в улыбке, опуская взгляд в сторону. А после долго рассматривает его исподлобья, отчего напряжение постепенно продолжает нарастать.

      — И это всё, что Вы хотели сказать, мистер Хан?

      — Дьявол, — выдыхает Джисон. Его плечи опускаются, а ладонь прижимается к лицу. Смущённо, но с огромным-огромным облегчением. — Ваша Светлость, Вы ничуть не менее безжалостны, чем лорд Ли.

Чан заходится смехом, подтверждая его слова.

      — Спасибо, — кивает Джисон. Лицо наперекор улыбке герцога вновь становится вдумчивым. — Спасибо за то, что Вы предотвратили эту катастрофу. Я… безгранично Вам благодарен.

      — Иначе и не могло быть.

      Хан сводит брови. — Что значит…

      — Вы двое слишком подозрительно бросали через меня неоднозначные взгляды в театре. Я чувствовал, что таится что-то нехорошее.

      Джисон замолкает, отводя взгляд в сторону, позволяя полуулыбке неспеша занять место на его лице.

      — Да Вы просто самый настоящий ангел-хранитель.

      — Это так.

      Хан держит руки в замке за спиной, Чан — в замке спереди. Извинения были принесены, благодарность выражена, а все неясности разрушены, но нутром ощущалось, что чего-то не хватало.

      Чан подталкивает его в свои объятия. Скорее братские, нежели дружеские или какие-либо ещё. Он пару раз похлопывает его по спине, и Джисон понимает — да, именно этого.

      — Берегите себя, мистер Хан. И приглядывайте за моим братом. Вам я, по правде, доверяю больше, чем ему.

Сана подбегает к ним внезапно, по-видимому, уже со всеми попрощавшись, и поворачивается к Джисону. Как бы сильно ему ни хотелось её обнять, он воздерживается во имя этикета. Но у него не остаётся выбора: Сана обвивает его руками первая.

      — Прощай, брат.

      — До скорой встречи, — поправляет Джисон. Именно так должно звучать их прощание.

      Её лицо тут же озаряют благодарная улыбка и радостные морщинки. Подбирая пышные подолы, она спешит к открытым дверям кареты, вкладывая свою ладонь в ладонь герцога — человека, который теперь забирает её в новую жизнь. Тот улыбается своей самой искренней и счастливой улыбкой, а последний свой взгляд, полный понимания и одобрения он отдаёт Джисону.

      Лорд Ли тотчас вырисовывается рядом, и, смотря на его далеко не безгрешное выражение лица, Хан догадывается, что он нагло подслушал каждое слово.

— До скорой встречи! — Сана высовывается из окна чуть ли не всем своим туловищем, и её талию тут же обвивает чёрным рукавом.

      Несмотря на то, что она уезжает в новый, не знакомый ей дом, Джисон наконец чувствует спокойствие, крича вслед:

      — Счастливого пути, герцогиня Бан!

      Её глаза вмиг изумлённо расширяются, а машущая ладонь застывает в воздухе. И обрушившееся на неё осознание вскоре обращается визгом, что заглушается в стенах экипажа, когда тот наконец отъезжает с площади и отдаляется всё дальше с каждым ударом копыт.

      — О, это невозможно! — Марта недовольно всплескивает руками и уходит в дом, откуда продолжает доноситься её раздражённый голос. — Она уехала минуту назад, а я уже скучаю!

И улыбки, которые она украла секундой назад, возвращаются на лица всех стоящих на террасе.

*

      В герцогском загородном поместье было светло.

      Экипаж сестры и герцога уже должен был проделать треть пути к первому месту назначения их свадебного путешествия к тому моменту, как он и лорд добрались сюда. Темнота стала сменять день на порядок раньше, а потому странно было видеть так много зажжённых подсвечников и ламп на стенах, когда стрелка часов даже не доставала до девяти. Несмотря на густую синеву, что наполняла небо за окнами, пространство сияло золотом. Золотом тёплым и домашним, не торжественным, какое они наблюдали, к примеру, парой часов ранее. И, стоя в самом центре входного зала и оглядываясь по сторонам, Джисон таил только один вопрос.

      — Вы уедете обратно в Виндзор?

Минхо только ступил за порог, когда Хан поспешил спросить его об этом. Сквозь тяжёлую двустворчатую дверь тянулся холодок, и никто не спешил её закрывать, ведь и дворецкий больше не стоял у двери, как стоял прежде. Минхо подумывал о том, чтобы начать пользоваться боковой обычной дверью. Если, конечно, ещё понадобится.

      — Герцог дал понять, что я могу вернуться в любой момент, — говорит он ему в спину с расстояния. — Что тот дом — и мой дом тоже. Как и дом леди Ли. Что я имею полное право жить там. Но… наверное, я бы не хотел этого.

      Джисон слышит, как от стен отражается глуховатый стук каблуков. Спустя мгновения слышит дыхание и голос у загривка.

      — Почему Вы спрашиваете?

      Хан прикрывает глаза, и его затылок в конечном итоге соприкасается с макушкой Минхо. Его руки вмиг обвивает чужими пальцами, что сжимают так, будто пытаются удержаться, а дыхание лорда пролезает за шиворот, греет и холодит одновременно, заставляет что-то внутри очнуться ото сна. Каким только образом лорду удаётся сохранять его настолько ровным?

— Потому что я бы тоже этого не хотел.

      Джисон чувствует, как губы, что едва ли касаются задней части его шеи, расползаются в улыбке от его слов.

      — Кто же решил это? — спрашивает лорд спустя минуту молчания.

      — Решил что?

      — Кто решил, что стоять вот так — уродство?

      Хан горько выдыхает.

— Кто решил, что танец — это только мужчина и женщина? — продолжает Минхо, но с каждым словом его тон натягивается и надрывается, а пальцы сильней сжимают предплечья Джисона. — Почему писать трепетные письма приемлемо только в адрес леди? Почему цветы считаются украшением исключительно женским, и почему я не в праве подарить их Вам, если действительно того желаю? Почему я не могу, как и другие, втайне сбегать с Вами в рощу от городской суеты, а после прятаться от внезапного дождя в заброшенной беседке? Кто решил, что объятия — вздор, касания — грязь, а чувства — один из самых непростительных сатанинских грехов, который только был признан? Кто решил, что, будь то на людях или наедине, я не могу целовать Вас, когда мне действительно этого хочется?!

Хан медленно выпускает собравшийся натянутый воздух из лёгких.

      — Можете.

      И поддаётся желанию, копившемуся невыносимо долго, разворачиваясь и врезаясь своими губами в его. Он ощущает на губах лорда раздражение, а в груди затаённую обиду, что рвётся оттуда резкими вздохами и выдохами, на всё то, что им приходится несправедливо претерпевать изо дня в день. Но морщинка меж бровей Минхо разглаживается. И делает она это именно в ту секунду, когда Хан суетливо стягивает с рук мешающие перчатки, что тотчас падают на пол, и обхватывает его лицо обеими ладонями. Тёплыми ладонями. К тёплым щекам.

      — Что? — спрашивает лорд сбитым голосом, когда Джисон вдруг начинает улыбаться в поцелуй.

      — Щетина колется.

      Минхо издаёт смешок. — Не мягкая девичья щека, верно?

      — Лучше.

      И в зале становится шумно.

Потому что поцелуй становится шумным. Потому что дыхание становится тяжким. Потому что грубая одежда неприлично громко шуршит под пальцами.

      — Дождитесь меня наверху, — шепчет лорд, рассоединяя их лица и прикрывая глаза.

      Хан кивает, но прежде чем он отрывается своим лбом от чужого и идёт к лестнице, проходит долгая мучительная минута.

      Из приоткрытого балкона спальни лорда виден яблоневый сад и фонарные столбы, торчащие из самых кустов, но не дотягивающиеся даже до перил, отчего в комнате сумрачно и лунно. С того вечера, как он был здесь в последний раз, ничего не изменилось. В центре столик с пустыми чайными чашками, дверца балкона приоткрыта и двигает собой штору, а у изножья кровати софа, невпопад заброшенная шелковистыми одеялами и подушками. Лорд Ли и сам так жил — невпопад. Не обременяя себя ничем, кроме собственных желаний. И где-то глубоко внутри Джисон таил мысль, что тоже хотел бы так уметь.

      Он слышит его шаги позади себя, стоя у балкона, отчего-то только тогда, когда тот уже оказывается совсем рядом. И, обернувшись, Джисон замечает много изменений. Комнату уже освещает слабым пламенем свечи, которую лорд оставил на тумбочке, на нём самом уже нет сюртука, рубашка расправлена, платок развязан и висит на шее под высоким воротником, а на лице, как бы тяжко ни было это ощущать, вновь залегли морщинки беспокойства. И Хан думает, что это всё, что успело поменяться. Пока его взгляд вынужденно не падает ниже и пока в руке лорда он не находит кольцо.

Во рту пересыхает.

      — Позвольте мне сказать, — просит Минхо, поднимая взгляд в его глаза и не догадываясь, что Джисон не смог бы его перебить, даже если бы очень того захотел. — Мне незнакомо чувство любви. Я никогда не ощущал прежде, что можно желать быть с кем-то каждую минуту, дорожить каждой минутой больше жизни. Что в одних лишь глазах, смотрящих в ответ, можно найти упоение. Я не понимал, как можно добровольно согласиться засунуть голову в петлю брака и быть связанным до конца своих дней. Вам ведь это известно? — он не нарочно дёргает уголками губ вверх и, пусть на самую малость, но успокаивает сердце Джисона. Лорд ведь тоже помнит, как сильно Хан презирал его халатное отношение к женитьбе. — Но я ошибался. Я стал тем, кого несдержанно осуждал.

      Его губы вырисовывают собой самоироничную улыбку, глаза блестят искренностью, а в самом центре ладони лежит то, что уже минуту не позволяет Джисону опомниться.

  — А это кольцо, оно… — он поднимает его с ладони пальцами, вертя меж подушечек как самое дорогое, что у него когда-либо было. — Оно обыкновенное. Оно не несёт в себе никаких обязательств. Нет ни официальных бумаг, ни благословения небес, ни чего-либо ещё, на чьих основаниях создаётся союз, но… оно будет значить многое, просто потому что Вы и я будем об этом знать. И если бы Вы согласились носить его… Я был бы безгранично счастлив.

      Взгляд Джисона поднимается обратно к его глазам. Он всё ещё немигающий, всё ещё внимательный. Джисон всё ещё готов слушать всё, что он говорит, но Минхо всё равно спешит предотвратить то, чего ложно боится.

      — Может, Вам покажется это странным или неприемлемым. Может, Вы не захотите лишних разговоров вокруг себя. Но я не буду просить Вашей левой руки. Здесь, — он касается костяшек его правой и невесомо ведёт пальцами вверх, по плечу и ключицам, заканчивая путь под самым сердцем. — Взгляните, здесь оно было бы не намного дальше от сердца

Там, где остановились его пальцы, вдруг больно колет: перед глазами всплывает каждое несветлое воспоминание, каждое умоляющее письмо и каждый страдающий взгляд, направленный в его сторону.

      — Я ведь так сильно ранил Вас за всё это время.

      Имеет ли Хан право даже взять кольцо в руки после всего?

      Лорд мелко мотает головой. — Даже вместе все эти раны не сравнятся с размером той, что может разрастись, если Вас когда-то не окажется в моей жизни…

      Глаза Джисона болезненно закрываются.

      — …И я никогда не таил на Вас обиды, но, если это Вас успокоит, я сполна прощаю Вас за всё.

      Ничего не смеет зашуршать или скрипнуть в ту минуту, когда лорд заканчивает говорить. Когда эта минута тянется часом и пока в её течение возводятся и рушатся стены, всплывают и тонут ранящие воспоминания, что-то меняется во взгляде.

      Это сложно. Сложно принять то, чего не заслуживаешь. Но даже несмотря на то, что он решается сказать, он не считает это одолжением, услугой или помощью. Это выбор Джисона и только его желание.

      — Вы… — начинает Хан так громко, как позволяет голос, и Минхо не шевелит ни одной морщинкой, наблюдая за тем как он забирает кольцо из его рук, прокручивает меж пальцев так же как и он минуту назад, пристально рассматривает, будто сомневаясь в его настоящности, и устало сжимает губы в почти незаметной ни для кого улыбке. — Вы спасли меня. Я никогда не смогу отблагодарить судьбу за Ваше в ней появление. Всё это время Вы пытались привнести в неё что-то светлое, а я старательно это очернял и отталкивал. И полагаю, что… повторить эту ошибку вновь было бы самым безрассудным и глупым поступком из всех, что я совершал.

Повисает тишина. Лорд всё ещё не говорит ни слова, а Хан всё ещё держит кольцо между пальцев. Но вдруг он хмыкает, будто в голову пришло яркое счастливое воспоминание, и скрыть улыбку получается на редкость плохо. — Да и потом, мне стоит согласиться хотя бы потому, что Вы уже обращаетесь ко мне прозвищем, которым обращаются друг к другу супруги.

      — Душа моя… — срывается с губ Минхо, словно напоминание, словно это можно было хоть когда-нибудь забыть. Джисон надевает кольцо на безымянный палец правой руки, и щёки Минхо вновь округляются в прежней искренней улыбке — лучу вмиг вспыхнувшего внутреннего света. Но лицо его очень быстро смягчается. Взгляд Хана на губах не оставляет ему выбора.

      Минхо ведёт головой назад, как только терпение Джисона иссякает, и он подаётся навстречу. Он позволяет соприкоснуться только их носам, и на его лице опять вырисовывается дьявольская усмешка. Невыносимая дьявольская усмешка. Секунда, и Хан захлопывает дверцу балкона спиной, потому что лорд играет с ним. Потому что именно ему нужно поцеловать его первым, а после поднять его ладони к лицу и выцеловать каждый их участок. Но, как бы ни хотелось, Хан не в силах эту игру продолжить. Он в силах только спросить волнующее, когда лорд наконец предоставляет этому возможность, отвлекаясь поцелуями на линию его скул.

      — А Ваше кольцо?

Не отрываясь, Минхо поднимает правую ладонь. Джисон даже не заметил, что он уже вошёл сюда окольцованным. Джисон даже не знает, что он не снял бы его в независимости от того, согласился бы Хан носить своё или нет.

      Руки Минхо невольно спускаются на его талию и ниже, а сам же он терзает его шею так изголодало, что Джисон был бы готов отдаться ему прямо в эту секунду, если бы только его мозг отпустило от последней мучащей его мысли, и он бы смог забыться окончательно.

      — Кто мы теперь друг другу?..

      Как теперь это называется?

      Лорд поднимается к его лицу, осматривает каждую черту и деталь с почти не существующего расстояния.

      — Так ли это важно? — и шепчет так тихо и трепетно, будто секундой назад не готов был растерзать его на части, что Хан понимает: не важно совсем. Лорд стал для него чем-то большим, чем все те слова, которые когда-либо были придуманы. Он отвечает ему тем, что продолжает прерванный поцелуй.

      Минхо стягивает с его плеч пиджак, расстёгивает и развязывает всё, что ему мешает, но все мысли Джисона заполнены другим, иным желанием. Он дожидается, пока лорд отвернётся, чтобы бросить одежду на край кровати, и нагло пользуется возможностью и его секундной уязвимостью.

Теперь он целует его первым, он оттягивает воротник, он касается его шеи губами и он теснит его своим телом, прижимая к гранитному каминному выступу. Хан не делал этого прежде, не играл роли мучителя. Но одно только сбивающееся с каждым касанием дыхание лорда стоит того, чтобы продолжать. Это приносит удовольствие, это забавляет. Шея Минхо краснеет с каждой секундой, а грудь вздымается пыльче с каждой расстёгнутой пуговицей. Вот как, выходит, выглядел он сам. Вот, каково это — доводить до такого состояния. Спрятав лицо за самым его ухом, Джисон упускает контроль над собственной рукой. Та двигается ниже, мягко ведёт пальцами по животу. Пока не соприкасается с поясом брюк. И Джисон в мгновение, как от огня, её одёргивает.

      Он поднимает голову, и его испуганный взгляд встречается с помутневшим взглядом лорда. Тот ведь тоже помнит, что он ещё ни разу его не касался.

      Потому что раньше это ощущалось неправильно, потому что раньше было страшно. Но теперь? Осталось ли теперь хоть что-то от того, прежнего страха?

Его запястье, что спряталось между их тел, обхватывает чужой горячей ладонью. Осторожно, хрупко поглаживает пальцами, отчего рука почти немеет. Минхо смотрит на него, и в той пелене, что выстилается перед его глазами, Хан находит беспокойство. Тот ни о чём его не просит, ни к чему не подталкивает, но и не догадывается, что тем самым лишь сильнее распаляет в нём желание попробовать.

      Окольцованная рука Хана медленно тянется к его животу, и теперь всё, чего он сейчас боится, — это сделать что-то не так. Не принести того же, что он когда-то испытывал сам.

      Он немигающе смотрит в его глаза, ожидая, что лорд скажет хоть что-то, пока пальцы неуверенно пробираются под пояс, но он молчит. Выжидающе молчит, но дышит тяжело и испытывает его взглядом абсолютно безжалостно. И только уткнув лицо в его плечо, Джисон наконец обретает нужную смелость для того чтобы впервые его коснуться.

Минхо в эту самую секунду облокачивается локтем на камин, набирает полную грудь воздуха и замирает. Ладонь замирает тоже. Джисон дышит ему в плечо, а лорд в его ухо. С дыханием смешиваются успокаивающие поцелуи в висок, скулу, уголок челюсти, несмотря на то, что именно лорду предполагаемо тяжелее удерживать себя на ногах. Рука становится совсем ватной, но начинает двигаться. И как бы Джисон ни старался её контролировать, она не останавливается даже тогда, когда он слышит тихий, но сорванный стон рядом со своим ухом.

      Дьявол.

      Джисон его целует. Так ему оказывается проще.

      А движения ускоряются. Настолько сильно, насколько ему позволяют последние жалкие крупицы стыда. Те, что непонятным образом ещё не рассыпались от того, что он делает и как сильно происходящее доставляет ему изощрённое удовольствие. Он будто под гипнозом: не осознаёт, когда стирается эта грань от обыкновенных движений до слишком резких; от тихого дыхания лорда до неприкрытых, бесстыдных и глубоких звуков из самого горла.

      Вдруг запястье Хана крепко опоясывает чужой рукой.

      — Прошу, остановитесь…

Джисон встревоженно расширяет глаза и вмиг отводит голову назад, пытаясь вычитать в его лице истинную причину неясной ему просьбы.

      — Остановиться?..

      Но лорд сам её озвучивает.

      — Иначе Вы доведёте меня до исступления слишком быстро…

      Ладонь останавливается, выскальзывает, и Минхо прикрывает веки. Он чуть болезненно закидывает голову назад, а его брови сводятся так страдальчески, что Джисон не на шутку пугается его вида.

      — Лорд?..

      Секунда, другая, третья, и Минхо резко распахивает глаза, разворачивая Хана в своих руках и подталкивая к кровати так, что он хватается руками за кроватную колонну, чуть не срывая с неё балдахин в попытках удержать равновесие.

      — Теперь мой черёд терзать Вас, — отзывается под ухом лукавый самодовольный шёпот, от которого вмиг холодит кожу наперекор опоясывающему жару.

      Лорд не позволяет ему произнести и слова, как припадает к выступающей косточке на позвоночнике, скрытой за воротом всё ещё остававшейся на нём рубашки. Его ладони обжигали везде: на груди, животе, бёдрах. Джисон не мог понять, как ему удавалось с каждым разом услаждать его всё сильнее, не делая ничего того, к чему он не был бы готов. Джисон не контролировал себя, когда выгибался навстречу каждому его касанию и поцелую, упираясь лбом в костяшки пальцев, но из последних сил сдерживал всё то, что рвалось из груди. Он поддавался, ластился, он был жаден до его прикосновений, даже когда ладони предательски скользили вниз по резной дубовой колонне, а колени уже упирались в постель.Минхо сжаливается над ним, как только это замечает. Он укладывает его на подушки и седлает, но тем самым совершает ошибку. Он только сильнее заставляет Джисона зажмуриться, а его грудь резко наполниться воздухом. Его дрожащая рука, лежащая на постели в стороне, непроизвольно дёргается и врезается в предметы на тумбочке у кровати. Что-то из них падает и скатывается на пол, а на ребро ладони Хана попадает горячий воск со свечки, которую он сдвигает к стене. Минхо замирает. Потому что Джисон хрипит так протяжно и сладостно, что заставляет его задуматься, в самом ли деле он испытал боль, а не нечто ещё.

      — Вы в порядке?..

      Джисон не отвечает: сам не знает ответа. Одной рукой он прикрывает рот, ощущая, насколько чужим вышел звук секундой ранее, а вторая, обожжённая, медленно тянется к его лицу. Он разводит пальцы в стороны, отчего воск тут же начинает покалывать повреждённое место высыхающей корочкой. И рука дрожит.

      Лорд наблюдает за всем этим абсолютно неподвижно. За тем, как рвано закрываются его глаза, как сильно напрягается шея, как все участки рук, которые не были спрятаны за рукавами, покрываются мурашками.

Минхо неуверенно тянется за свечкой с одной только целью: проверить. Его лицо становится ярко-рыжим от пламени, и под пристальным, но мутным взглядом Хана он наклоняет её над своей ладонью. Минхо шипит, как только воск обжигает его кожу. Это больно. И ничего другого он не испытывает. Но вдруг Джисон оборачивает пальцами его руку, задевая медный подсвечник. Нарочно задевая медный подсвечник. И Минхо в тот же миг цепенеет, потому что догадывается, о чём Хан его беззвучно просит. Он осторожно вкладывает его ладонь в свою руку, но перед тем, как сделать то, что намеревается, смотрит Джисону в глаза. Под прикрытыми веками и трепещущими ресницами только желание и только предвкушение. Минхо сходит с ума. Забывает совершенно обо всём, когда решается наклонить свечу, подняв её повыше, капает воском на тыльную сторону его ладони и после наблюдает за тем, как Джисон запрокидывает голову назад, сжимая челюсти и издавая бесконтрольный, почти неслышный звук, похожий на скрип.

— Безумие…

      — Прошу… — жалобно доносится из-за подушек, — прошу, ещё…

      Его реакции — сущее безумие.

      Заворожённо выдыхая воздух из лёгких, Минхо расстёгивает его манжету и задирает рукав выше. Дорожка из растекающихся капель теперь не спеша появляется на его тонких предплечьях. Рука трясётся, и Минхо всё ещё с долей тревоги стирает большим пальцем всё то, что высыхает и тотчас стягивает кожу. То, что заставляет Хана ощущать, будто он обнажён каждой частичкой своего тела, будучи одетым. Всё полыхало, покалывало, зудело. Не только в тех местах, на которых растекался воск.

      Он почувствовал, как пальцы лорда мягко огладили место над ключицами. Он почувствовал, как кожу обдало воздухом, что был слишком холоден после влажного поцелуя. Через мгновение раскалённое пламя оказалось и там. Его грудь вздёрнулась так сильно, что воск, как змеи, растёкся по его шее. Жаля, обжигая, опоясывая огнём, как уязвляющее ожерелье. Он затрясся, намертво сжал подушку рядом со своей головой и край постели сбоку, приподнял бёдра, но сделал себе только хуже — лорд всё ещё сидел на нём верхом.

      Но было мало. Всего этого ему было чертовски мало.

      — Сколько же ещё мрачных тайн Вы храните… — голос лорда вдруг раздаётся под ухом, а пальцы оборачиваются вокруг его красной и раздражённой шеи, скатывая воск в мелкую крошку сразу после того, как подсвечник возвращается на столешницу.

      В дыхании Джисона появляются хрипы. Знал бы он сам.

— Знаете, что тревожит меня неприлично долго? — продолжает лорд, заживляя горящую кожу мягкими поцелуями, пока одна из его рук непослушно движется к поясу. — Скажите, что Вы видели тогда в бреду? Когда лежали с лихорадкой и выстанывали моё имя?

      Вздох Хана прерывается от того, как крепко лорд его сжимает сквозь ткань, но ответ поступает почти незамедлительно. Даже быстрее, чем воспоминания того сна полностью всплывают в его памяти.

      — Ничего такого…

      — Очередная ложь, — теперь Минхо точно в это не поверит. — Вы ответили слишком быстро.

      — Прошу…

      — Поделитесь же, — он касается губами его губ, когда шепчет. — Кто я такой, чтобы Вас осудить?

      Прикосновения к себе его ломают, растлевают, развязывают язык.

      — Вы были грубы со мной…

      — Груб?.. — брови Минхо дёргаются вверх. — Насколько же сильно?

      — Сильнее, чем Вы можете себе представить.

      — И чего же Вы хотите?..

Джисон изворачивается от его движений. Слишком медлительных, слишком лёгких, слишком ласковых. Каждый, каждый, участок тела гудит от лихорадочной жажды хоть какого-то воздействия.

      Мало, мало, дьявольски мало!

      — Выпорите меня.            Всё, что до этого было на лице лорда, обращается нескрываемым ужасающим замешательством.

      — Что?..

      Хан крепко жмурится. Тон, которым он произносит это жалкое слово, вызывает чудовищный, нещадный, разъедающий стыд, но бездействие лорда оказывается в сотню раз мучительней. — Прошу, не заставляйте меня повторять это снова.

      Чувства Минхо смешиваются всё сильнее с каждой секундой.

      — Выпороть?.. Как несносного мальчишку?..

Лицо Джисона еле заметно трясётся в согласии. Глаза закрыты уже давно — смотреть на лорда, что выпрямляет спину и оказывается чуть ли не над его лицом, выше всяких сил.

      Минхо моргает чаще. Потрясение никак не сходит с его лица.

      — Вы уверены?..

      Дрожащий кивок.

      — Уверены, что в Вас говорит здравый смысл?

      На этот раз лицо Хана не шевелится. За это он поручиться не может.

      Не проходит и минуты, как лорд вновь подаёт голос, прежде огладив пальцами очертания его лица и убрав взмокшие волосы в стороны, будто ища отвлечения, но Джисон ощущает эти секунды песочными крупицами, мучительно долго скользящими по стенкам часов.

      — Душа моя, я не могу так просто сделать это с Вами, — Хан чувствует, как голос вновь приблизился к лицу.

      — Пожалуйста…

      Лорд медленно и тихо выдыхает ему в шею. Он уже сам не уверен, только ли шок он испытывает от всех его чертей, лезущих наружу.

      — Пожалуйста!

Хан на грани того, чтобы потерять сознание от нетерпения. Минхо — от того, как сильно стучит в груди беспокойство из-за того, на что он соглашается.

       — Я не прощу себе, если наврежу Вам. Обещайте, что не будете молчать.

      Хан кивает. Его пальцы уже впиваются в бёдра Минхо.

      — Что ж… тогда Вам нужно раздеться.

      И стать окончательно уязвимым, ничтожным. Полностью лишиться всякой чести в его руках. Сделать именно то, чего Хан и жаждет.

      Не без помощи лорда, он остаётся в одной лишь висящей на плечах рубашке, что ничуть не скрывает его наготы, но на смущение не остаётся никаких сил, когда Минхо заставляет его подняться, садится у резного изголовья и тянет на себя, хватаясь за хрупкую талию. Тянет сесть верхом. Лицом к лицу.

      — Не молчите, — шёпотом повторяет Минхо снизу вверх, пока Хан ещё способен смотреть в его глаза и удерживаться руками за шею, как сейчас.            Ведь после первого неожиданного хлёсткого удара он зажмуривается так сильно, что кровь в ушах начинает гудеть, а затылок трястись, точно от холода.

Глаза Минхо заметались по его вздёрнутому вверх лицу в попытках не упустить из виду ни одного изменения, ни одной даже самой маленькой морщинки или напрягшегося сухожилия. Он не знал, где была грань. Где заканчивалось наслаждение и начиналась боль.

      — Сильнее…

      Джисон же об этом не думал. У его взмокшего лба скопилось только вожделение, только желание получить больше, желание быть уничтоженным.

Пламя вмиг охватило поясницу, как только ладонь отскочила во второй раз. Во второй более сильный раз.

      — Безумие… — Минхо тяжело выдыхал в воздух, пока в собственной шее растворялся протяжный хрип. Одна из рук хрупко держала его за спину, и вторая бы вмиг оказалась там же, если бы Джисон не взмолился вновь.            Он вскрикнул, его колени свелись вместе и развелись опять, когда раздался третий. Ему не хватало дыхания, не хватало прикосновений, не хватало Минхо.

      — Пожалуйста… сильнее!

      Ещё один удар рассёк воздух и прозвучал слишком звонко для густого шума из тяжелого дыхания. Минхо вёл по его шее носом слишком напряжённо. Целовал там, где колотилось его сердце, слишком обеспокоенно. Его руки и губы словно принадлежали разным людям.

      Джисон обернул его шею локтями — только так он ещё мог удерживать себя сидящим. С каждым ударом жар наслаивался, множился, копился внизу живота. С каждым ударом немели пальцы от того как сильно он вжимался ими в свои же руки. С каждым ударом рвущиеся из него звуки становились всё жальче, надрывней, пока совсем не превратились в откровенный скулёж.

      И пока лорд не довёл его до исступления. Пока последний шлепок не ударил прямиком в голову.

      — Я хочу Вас…

      — Как Вы хотите сделать это? — в голосе лорда тревога, которую он старательно прячет. Его руки на теле Джисона нежны, будто никогда и не предавались тому разврату секундами ранее.

— Как мужчина и женщина.

      Тревога, которую он старательно прячет.

      — Боюсь, что так просто не получится.

      — Что нужно сделать? — выдыхает Хан. Лицо всё ещё сгорает в сцепке его рук на шее лорда. — Скажите, что нужно сделать…

      — Дайте мне минуту.

      Поцелуй в висок расцепляет его руки и Хан ложится спиной на постель. Он почти ничего не может увидеть: ни то, куда уходит лорд, ни то как долго не возвращается к кровати. Только звон пряжек спустя время вынуждает его в мгновение распахнуть глаза, а помутнённый разум позволяет только одно — рассматривать каждую жилку на его открывающейся влажной коже; каждую слабо выпирающую косточку; каждую вену, ведущую к пояснице, и линию профиля, что в смешанном тусклом рыже-синем свете попросту не оставляла возможности отвести взгляда, стирала рассудок. Лорд стирал его рассудок, если от него ещё хоть что-то к тому моменту оставалось.

      Минхо приблизился, кровать рядом с ним прогнулась, в нос вновь ударил его пьянящий запах, теперь не прикрытый слоями одежды. Хан прикоснулся: до бедра, до рёбер, до губ, до ладони, которую лорд держал перед его лицом. Джисон догадался, для чего предназначался бутылёк, который в ней лежал.

      — Вы хотите, чтобы я был… на месте женщины?..

Взгляд Минхо меняется меньше чем за секунду. По правде, и он был отвлечён, и его дурманило от одного лишь вида Хана, лежащего в скомканных простынях, так сильно, что он ни о чём ещё не успел подумать, ничего не успел сказать. Но он осознаёт, что и поза, в которой он бездумно его запер, будто не оставляет никакого выбора. Его зрачки встревоженно забегали от одного его глаза к другому: он ни за что не хотел создавать этой иллюзии.

      — Нет, — он падает на постель лопатками, вынуждая Джисона приподняться над ним. — Прошу, оставьте это мне. Я не буду чувствовать себя униженным, если Вы сделаете это со мной.

      Хан замирает. Долго испытывает взглядом каждый участок его лица, прежде чем забрать бутылёк с маслом, который лорд держит между их лицами. Он перекатывает его в ладони, почти не ощущая, как слаба рука, что удерживает его навесу в одиночку. В голове были две мысли, которые растолкали все остальные. Первая никак не формировалась в слова. Он не мог объяснить, что испытывал, глядя в дьявольски тёмные, но ангельски светлые глаза лорда; что испытывал от мягких наваждающих прикосновений к собственным рукам. Вторая была готовой произнестись, но вызывала лёгкую дрожь.

Хан приближается к нему близко-близко, почти ложится, обхватывает пальцами за спину. Одно резкое движение и теперь он оказывается лежащим, а лорд — нависающим сверху.            — Но я не говорил, что буду чувствовать себя униженным.

      Минхо цепенеет. Ощущает, что теряет контроль абсолютно над всем, в тот миг, когда то одно, то другое колено Хана поочерёдно дотрагивается до задней части его рук. Когда он смотрит и чётко видит, как тот ставит ноги по разные стороны от него.

      — Я так сильно хочу Вас, — отвечает Хан его сотне возникших вопросов. — Невыносимо сильно, лорд…

      В обоих взглядах преломлялся страх. Минхо уткнулся в подушку над его плечом, соприкасаясь своей щекой с его — оба лица пылали.

      — Простите меня за всё, что я с Вами сделаю, — прошептал лорд, прежде чем Хан почувствовал, как его тело окутало пронизывающим холодом.

Он выдохнул. Тревога пыталась возрасти, но каждое поглаживание по бедрам или животу, преграждали ей путь. Сидящий в его ногах лорд был до страшного далеко от его лица. Только руки Джисона могли дотягиваться до него, и сжимать его предплечья сильнее с каждой болезненной секундой, в которой нарастало неприятное жжение.

      Губы Джисона накрывает чужими, как только он издаёт тихий лихорадочный звук, но он почти не может им ответить. Он чувствует, как лорд вновь оказывается над ним, как поцелуи рассыпаются по всему его лицу, а поглаживания на бедре. Спустя миг он чувствует, как его пронизывает. Ладонь рывком прильнула к собственным и без того зажмуренным глазам, сжала лицо крепче. Но не от стыда или желания прекратить — от слишком ярких, не совсем приятных, ощущений. По их вине он почти не мог услышать умоляющего голоса, что пытался до него дозваться. Минхо ведь тоже не мог чувствовать наслаждения, пока он чувствовал боль.

      — Вам нужно расслабиться.

       Он не мог этого сделать, даже если бы услышал. Голос лорда был чем-то отдалённым.

      — Прошу, расслабьтесь. Будьте со мной.

Его лицо отворачивается, на ладони, бесконтрольно сжимающей лоб, ощущается длительное тепло чужих губ. Но боль никак не сменяется хоть чем-то приятным. Напряжение скапливается между бровями комом, не отпускает ни его разум, ни тело. В ушах звенит и невыносимо остро, невыносимо громко стучит кровь, а вокруг образовывается беспросветная толща, что не позволяет его напряжению рассеяться.

Но вдруг как по щелчку звон затихает, брови распрямляются под ладонью, тьма отступает. Сквозь неё наконец пробирается голос.

      — Джисон, душа моя, будь со мной.

      И наконец прорисовывается лицо Минхо. Наконец к его лёгким пробирается воздух, ладонь падает с лица в простыни и упирается основанием, и глаза наконец распахиваются широко. Открываются всей своей сущностью, полной доверия, где нет когда-то презренных взглядов, когда-то маскирующей речи. Нет лжи и любых убеждений, что когда-то не соответствовали правде. В них нет чувства унижения, стыда и вины за то, что он испытывает.

      Он вновь сжимает их — невыносимо. Становится невыносимо хорошо. Опять поцелуи на лице, опять шёпот. Теперь он слышит каждое слово, что Минхо бросает сквозь тяжёлое дыхание, каждую букву своего имени, он чувствует абсолютно всё. Он выгибает спину, взывая то к дьяволу, то к Господу, лишь бы не сгореть, не сгореть, не сгореть заживо!

      — Лорд, лорд!

      — Да, душа моя?

      — Я сойду с ума! Лорд! Минхо, Минхо! Господи! Я сойду с ума! Я…

Слова слетают с губ необдуманно, стоны вырываются из горла неконтролируемо. Ни на что нет сил. Ни на что не остаётся чёртовых сил! Даже руки на спине Минхо держатся на грани и цепляются то ногтями, то основаниями, пока сам он движется по постели вверх-вниз и комкает простыни под жаром чужого тела.

      Его пробирает спустя пару мгновений, выгибает, связывает. Внутри взрывается, стягивается и раскручивается, голос пропадает, а на висках засыхают слёзы удовольствия. Слёзы сладостного беспамятства.

      Чувствовать себя настолько живым, как в ту минуту, до смерти сильно хотелось вечно.

*

      Доверие весьма неоднозначно. Едва ли это непреклонная уверенность в честности, порядочности и доброжелательности другого. Порой лорд мог приврать, уж точно не отличался порядочностью, и был доброжелателен далеко не ко всем. Но почему-то из тех чувств, что Хан к нему испытывал, именно доверие ощущалось в особенности ярко. Он и не собирался давать всему этому названия. Ему просто необъяснимо сильно нравилась та уязвимость, когда он казался слабее, когда лорд видел его вывернутую наизнанку душу и всё, что в ней таилось.

      Воздух был пропитан пылью.

Джисон стоял в комнате, похожей на библиотеку, среди высоких стеллажных полок, забитых древней и не очень медной утварью, мелкой антикварной мебелью и старыми пожелтевшими книгами. В руках была весточка от сестры: по её словам, они добрались в целости, и теперь письма от неё будут приходить так часто, как позволит перевозка между странами.

      Он улыбнулся; из приоткрытого окна с другой стороны дома, где находился главный обеденный зал, раздался стук приборов — накрывали на стол. Марта окликнула его, но он был слишком отвлечён, чтобы принять это во внимание. Он сложил бумагу по сгибам. По правде, дворецкий, принёсший почту, отвлёк его от поисков старых нот, по которым он когда-то занимался. Бумажные стопки были немыслимо велики и разбирать их было немыслимо трудно. Он достаёт что-то с самого низа, пытаясь разглядеть написанное сквозь поднявшееся облако пыли, и тотчас дёргается от испуга, резко вздымая грудью. Минхо оборачивает руки вокруг его тела и жадно целует в шею.

      — Лорд, что Вы здесь делаете?..

— Мы не виделись полдня, только представь, как невыносимо сильно я соскучился.

      Хан прикрывает глаза, запрокидывает голову. Чувствует, как обречённо поддаётся каждому прикосновению.

      — Вот так? Без предупреждения?

      — Экономка пыталась дозваться до тебя.

      Джисон выдыхает. Точно.

      — Прошу, остановитесь, — он поворачивает голову к приоткрытой двери. Вмиг нарастает паника.

      Приложив большое усилие, лорд отступает, прислоняется виском к полке, устало сложив руки на груди. На его лице прорисовывается досада.

      — Ты уехал слишком рано. Я даже не успел пролежать с тобой в постели целую вечность.

      — Мне… — он запинается от напряжения. Не из-за Минхо. — Прошу, закройте дверь.

Он медленно выдыхает носом, пока Минхо выполняет его просьбу. Как только скрип в кладовой затихает, его тон сменяется искренним. Таким, каким ему хотелось с ним говорить, несмотря на то что было непривычно не держать лица, не обдумывать каждое слово и не прибегать к формальностям, про которые лорд забыл ещё прошлой ночью.

      — Ты ведь знаешь, что мне нужно было уехать. Я никому не сообщил, где я, да и письмо от сестры могло уже прибыть к тому времени. Мне нужно было знать, что всё в порядке.

      Минхо тягостно прикрывает глаза. Хан спешит взять его лицо в свои ладони и мягко прижаться лбом ко лбу. То, что он говорит дальше — правдивее.

      — Прости. Я много думал об этом, но я уязвим перед обществом. В особенности сейчас, после резкого прекращения моих длительных ухаживаний. Каждый мой шаг обострён в глазах тех, кто только и ждёт возможности прожечь чужие жизни. Рано или поздно свет прознает, что два господина проживают в одном доме в полном одиночестве, да ещё и из сезона в сезон не спешат жениться.Минхо рассоединяет их лица, но его руки всё ещё держат Джисона за шею. Он говорит с большей вспыльчивостью. — Но ведь я уже говорил, что об этом не стоит переживать. Я не позволю сдать тебя под арест, какие бы мерзостные слухи вокруг нас не ходили.

      — Дело не в этом… — его руки повисают на руках лорда. — Поверь, я готов был бы жить под гнётом всех этих грязных слов. Я согласился бы претерпевать косые взгляды, зная, по какой причине они возникают, и знать, какие домыслы находятся в головах людей при встрече со мной. Но в одиночку. Не вместе. Я не хочу, чтобы наша связь очернялась. Не хочу подпускать к ней ни одну скверную душу.

      Лорд страдальчески сводит брови от безысходности. Он ненавидел чувство, когда что-то не поддавалось его власти. — Чёртов свет английской аристократии.

      — Мне очень жаль, — соглашается Хан. — Но нам придётся смириться и иметь удовольствие от того, что мы имеем сейчас. От вот таких встреч.

      В забытой пыльной кладовой.

    — Ты ведь знаешь, что мне чуждо смирение.

      Уголки губ Хана приподнимаются от того, с какой самоуверенностью он говорит, и с какой дерзостью приподнимает брови. Он полюбил это.

      — Как никто другой.

      — Я готов жить с тобой в лесной хижине, лишь бы мы не разлучались ни на секунду.

      Хан смеётся, не уводя взгляда с его лица. — Ты бы подстреливал птиц нам на ужин.

      — А ты отпугивал диких зверей игрой на пианино.

      — Пианино в хижине?..

      — Твоя правда, — деланно задумывается Минхо, — рояль был бы целесообразней.

      Их внезапный поцелуй, состоящий из улыбок, прячется за полками, несмотря на то, что ни одной живой душе здесь не понадобится находиться. Что-то гремит и падает, когда Хан оступается от нарастающего напора, стремительно подменяющего невинные прикосновения губ. Может, всего этого и не случилось бы, если бы смирение лорду всё же было не чуждо.

— Постой, — вдруг говорит Минхо, отворачивая лицо чуть в сторону.

      Хан выдыхает. Губы успели раскраснеться за несколько чёртовых секунд.

      Лорд прищуривается, вскидывает ладонь вверх так, будто для рождения мысли ему нужна полная тишина и ещё несколько мгновений.

      — В чём дело? — хмурится Джисон.

      — Говоришь, что… — начинает Минхо, дотрагиваясь указательным пальцем до ямочки над губой, вдумчиво бегает взглядом по пространству, и только потом переводит его в глаза, — готов был бы вынести всё это в одиночку?

      У Джисона расширяются глаза.

      — Что ты…

      — Ты доверишься мне?

      Хан моргает непонимающе, смотрит как никогда встревоженно и с долей нервозности сжимает его плечи пальцами. Но не сомневается в последующем ответе.

  — Разумеется.

*

      Подходящий к концу бальный сезон приносит лёгкую грусть даже тем, для кого он закончился удачно. Теперь празднеств будет гораздо меньше вплоть до самого рождества, и юным леди придётся теплить свои желания на счёт кавалеров глубоко внутри. Но как бы далеки ни были пышные балы для дебютанток, окончание сезона всегда значило, что настало время подвести итоги.

      Почти никто и никогда не предаётся дурному тону начинать разговор с обсуждения других. Что за вздор! Вовсе нет. Распускать слухи искусно — тоже талант. Например, далёкая родственница графини Хан в разговоре со своей юной незамужней крестницей сделала это незаметно. Всего лишь рассуждая с ней на обожаемую каждой леди тему.

      — Граф Хан пригласил меня танцевать на отгремевшей свадьбе герцога и герцогини. Может, в следующем сезоне мне удастся обратить больше его внимания на мою персону.

      — О, милая, неужто ты совсем не следишь за новостями? Мистер Хан женился ещё в прошлом месяце.

      — Что значит женился?..

  А вот старшая дочь одного из офицеров королевского флота не обладала таким талантом, а потому без особых церемоний начала обговаривать все будоражащие её темы с самого начала их с приятельницей совместной прогулки.

      — Кто она такая? Я слышу её имя впервые.

      Её приятельницу, впрочем, этот факт не особо смущал.

      — Как и я. Поговаривают, что он взял в жёны служанку.

      — О, Господь Всемилостивый!..

      Кому-то же просто хватало наглости навострить уши, оказываясь рядом с обладателями свежих новостей. Например, как бы абсурдно это ни звучало, сидя на трибунах во время королевских скачек.

      — Может, она из другого графства?

      — Или из другой страны?

      — Точно! Я ведь ещё ни разу не видела, чтобы они вместе выходили в свет.

      А под конец сего мероприятия напыщенные лица строили уже более зрелые приверженки семейных ценностей.

      — Я порицаю браки по расчёту. Только представьте, ради каких гнусных выгод можно жениться на иностранке, да ещё и жить в разных странах.

      — Не могу не согласиться с Вами. О любви здесь нет и речи.

      — Нет и речи.   К слову, слухи о втором ещё не женившемся племяннике королевы так же быстро охватили общество, не оставив в покое ни одну юную, даже замужнюю леди.

      — Лорд Ли уехал заграницу.

      — И там его пленила одна особа французских кровей.

      — О, нет, индийских!

      — А я, признаться, и вовсе полагала, что он отправился туда исключительно в деловых целях.

      — В самом ли деле Вам совсем не известно, какие цели могут быть у лорда заграницей?

      А кое-кого интересовало иное.

      — И что же сподвигло Вас обоих захотеть создать вокруг себя этот подобный пчелиному рою ад? — Ким запрокидывает одну ногу поверх лежащей на столе другой. В лицо Минхо ударяет едкий запах его только-только подожжённой сигареты.

      Джисон, по правде, сам не до конца осознавал, что именно задумал Минхо. В его груди не унималась паника только от одного лишь мрачного, пропитанного удушливым сладковатым запахом кабинета, в котором они находились. Он не доверял Киму. Но доверял Минхо.

      — Вы спрашиваете так, будто сталкиваетесь с подобным впервые, мистер Ким.

      Тот в ответ ухмыльнулся, пьяно отвёл взгляд в сторону, хоть был трезв.

      — Пустить пыль в глаза.

      Минхо дёрнул бровями, по его губам пробежалась лукавая усмешка.

      — За весь наш недолгий разговор, лорд, Вы успели назвать меня сплетником аж несколько раз. И почему же Вы так уверены, что я не обнародую то, что Вы собираетесь сделать, как только Вы покинете стены моего милого дома?

      Сидящий чуть позади лорда Хан сильнее надавил большими пальцами на указательные. Заставил их себя распрямить — он доверял Минхо.

  — Но Вы ведь не станете пилить сук, на котором сидите, не так ли?

      Ухмылка Кима медленно и неотвратимо обратилась в презренный прищур, как только сигарета в очередной раз покинула его губы.

      — Разве я прошу многого? — лорд жалобно и оттого насмешливо свёл брови вместе. — Всего лишь два фальшивых документа и немного Вашего умения распускать язык. Ничего того, с чем бы Вам было не справиться.

      Ким выплёвывает ядовитый смешок. Облокачивается на спинку стула, разваливаясь в нём окончательно, и косит взгляд в сторону. — И какую же выгоду я получу от того, что соглашусь на это?

      Джисон сглотнул. Он доверял Минхо.

      — Мистер Ким, — Минхо прикрывает глаза, не сдерживая улыбки. Его пальцы медленно шагают по дубовой столешнице в направлении к её хозяину, минуя разбросанные вещи, как лорд его уловки. — Вам лучше пойти нам навстречу. Не только Вы способны подмочить репутацию одним искусно подобранным словом, — пальцы заканчивают путь у противоположного края. Теперь Минхо складывает руки и наклоняется ближе во имя убедительности. Его тон становится ниже. — Или, может, мне лучше обратиться к Вам Вашим прошлым именем? Тем, что было дано Вам при рождении? И самым незаконным способом подменено, чтобы избежать пожизненного заключения за содомию и ещё парочку некоторых нечеловеческих злодеяний.

На лице Кима едва заметно зашевелились желваки и раздулись ноздри, а взгляд же почернел и покрылся нескрываемой ненавистью без всякого притворства.

      — Какую страну для выезда предпочитаете, лорд?

      Минхо самодовольно оголил зубы в улыбке. Джисон оголил их от недопонимания, провал это был или всё-таки победа.

      — Остановимся на Вашей родине — Ирландии.

*

      Было сложно осознать, что всё сложилось именно так.     

Что та свежесть, пробирающаяся из сада сквозь распахнутые настежь окна, запах свежесрезанных цветов, расставленных в вазы, и аромат фруктового чая, поданного к обеду, были теперь ему родными. Было непривычно не ощущать тревоги, задерживаясь здесь допоздна. Потому что в его планах и не было обратной дороги.

      В подвальной кухне монотонно кипела вода, снаружи тихо пели птицы и едва было слышно, как злится на них Корень. Голос лорда же был громким, а их движения нарушали умиротворённый покой гостиной.

      — Поделитесь же, каково это — быть женатым, мистер Хан?

      Джисон потерял равновесие и свалился на софу спиной, как только коснулся ногами подлокотника. Минхо не боялся, что их могут услышать, ведь ради спокойствия Хана он запугал слуг настолько сильно, что никто в здравом уме не согласится променять минутное желание распустить язык на то, какую расправу он пообещал, если хоть что-то утечёт в свет.

      — Вы что-то путаете.

      Лорд, что уже нависал сверху, остановился и недоумевающе изогнул бровь.

      — Что же?

Хан задумчиво сложил губы, поднёс правую ладонь к лицу, стянул кольцо с безымянного пальца и надел на палец левой руки.

      — Должно быть, я замужем.

      — Дьявол... — Минхо уронил голову в его плечо, — я не отвечаю за себя, если ты хоть ещё раз это произнесёшь.

      Хан долго смеялся. То ли от глупого счастья, заполнившего грудь, то ли от щекочущих шею поцелуев.

      Грусть тоже имела своё законное место в его жизни. Но уже не ощущалась так тягостно, как неделями ранее. Она вызывала чувство благодарности за то, кем он стал, всякий раз, когда лорд просил его сыграть на пианино. Он часто подсаживался и нагло мешал, нажимая пальцами на неверные клавиши с такой уверенностью, будто он что-то понимал в крючках на нотной подставке. Хан тоже переставал понимать, каждый раз когда засматривался на его профиль.

      Джисон стал часто навещать отца. Минхо не оставлял его одного и был первым свидетелем того, как дыра в его груди с каждым разом заполнялась тёплой ностальгией и светлыми воспоминаниями, что значило только одно: он окончательно принял прошлое.

      — Я хочу найти человека, которого он любил.

Это было то, о чём он думал уже очень давно, но только сейчас на это решился. Он не знает, где они жили всё это время, но отчего-то окраина, что расстилалась за рощей, манила его сильнее родного дома. Он будто ощущал, что прошлое его отца где-то рядом. Ему хотелось разделить бесконечную боль того любящего его человека. Минхо же разделил его: обнял сзади и мягко положил голову на плечо, прикрыв глаза от рыжего закатного солнца.

      Разумеется, они не забывали поддразнивать общество своими лукавыми улыбками, появляясь на приёмах и вечерах, а присутствие самого лорда Ли, что «приезжал из заграницы», и вовсе бесконечно льстило хозяевам.

      — Как Вам Ирландия, лорд?            Их фальшивые диалоги друг с другом невыносимо сильно щекотали щёки.

      — Сносно, мистер Хан. Я бы даже сказал, очень, — кивал головой Минхо, — невероятно искушающее место.

      Глаза Хана расширились, а брови приподнялись. Его поражённая улыбка сдавала то, что он понимал каждую подобную невероятно подкупающую дерзость.

      На одном из литературных вечеров, на котором появился и «мигрант» лорд Ли, и мистер Хан без своей «жены-иностранки», как все привыкли видеть, разразилась целая война. И кучка весьма опытных литераторов готова была опуститься до склок, лишь бы отличиться своим неординарным мнением. А всё потому, что автором книги, вызвавшей такой ажиотаж, оказалась женщина. И даже не этот факт столь сильно поразил критиков, ведь женские романы существовали давно, но наравне с любовными драмами остросоциальные темы, что были подняты здесь, показались им весьма смелым поступком для юной леди. Вскоре спор пришёл к тому, что эта смелость им чертовски нравилась. Зал зааплодировал. Кто-то размашисто и громко, кто-то чуть скромнее от зависти. Из толпы вдруг выкрикнул крупный усатый мужчина.

      — Это моя дочь! Моя дочь написала это!

      И Юна, что стояла у входа в комнату, засмущалась окончательно, чуть ли не прячась за дверным косяком. Её сверкающая улыбка сама нашла Хана. Он смотрел на неё сквозь множество тел и хлопающих ладоней, пока её сузившиеся от счастья глаза не поймали его взгляд в ответ. Её улыбка с лица не исчезла, но чуть изменилась. А Джисон же испытывал только одно.

— Рад за Вас, — чётко прошептал он одними губами, чтобы ей удалось счесть слова сквозь расстояние и шум.

      Она выдохнула, опустила взгляд в пол и спустя секунду подняла обратно. Она прошептала в ответ не так чётко, почти незаметно, но искренне.

      — И я за Вас.

      И рада она была именно за то, что он всё же смог добиться своего счастья с тем, с кем поистине желал, ведь слухи о его тайной партии не прошли и мимо её ушей. Она обещано не таила обиды — об этом говорила её улыбка.

      Они ехали обратно в их дом по присущему осени синему вечеру. За окном мелькали родные лондонские улицы, и, по-видимому, лицо Хана, что освещалось жёлтыми фонарями, было слишком обременено грузными мыслями, поскольку лорд спросил:

      — Как поживает миссис Хан?

      Хану нетрудно было догадаться, что именно он хотел узнать. Он равнодушно поджал губы, а голова сама собой закачалась в отрицании: он не хотел, чтобы она была ранена дважды.

      — Наверное, думая, что я счастлив.

      Может, записка о том, что он женится и уезжает, которую он оставил, покидая родной дом, могла служить причиной возненавидеть его, а может, миссис Хан и не намеревалась держать на него обиды за то, что он не посвятил её в свои намерения. Она ведь тоже многое от него скрывала. Но он был точно уверен в том, что она не заскучает, ведь незадолго до замужества его сестры он ненароком услышал, как из гостиной прозвучал её встревоженный голос, а ответил ей чей-то мужской. Тогда она говорила о том, что не хотела бы прослыть чёрной вдовой. А сейчас он искренне надеялся, что она осознает, что чувствам не воспрепятствуешь, раньше, чем он.

Минхо, что теперь выбирал место рядом с ним, а не напротив, опустился головой на его колени, отчего у Хана внутри всё перевернулось, словно экипаж наехал колесом на камень. Минхо выдохнул, согрел теплом ладони его колено. Он был способен и на это, чтобы хоть немного унять его страдания.

      Солнце окрашивало белые простыни в жёлтый — так теперь ощущался каждый, даже самый хмурый день, проведённый наедине друг с другом: в гостиной у рояля, в садовой беседке, даже на безлюдной подвальной кухне глубокой ночью, когда жутко хотелось молока (на самом деле, молоко было лишь предлогом, чтобы совершить какую-то по-детски глупую шалость, как ночной побег). Обычно после подобных проделок сон наутро почти не отступал.

      — Если бы наш брак был законным, чью бы фамилию мы оба носили?

      Минхо, что уже успел проснуться, но не желал открывать глаз, крепко зажмурился, не сдерживая смешок от услышанного.

      — Такие вопросы пробуждают мозг получше всяких умываний.

      Тёплая постель зашелестела: он развернулся лицом к Джисону.

      — Предположим, если по старшинству я бы назвался твоей... — продолжал рассуждать Хан, прищуриваясь куда-то вверх.

      Минхо всё ещё не открывал глаз, но издавал сонные звуки, обозначая, что слушает.

  — То... и твой титул перешёл бы ко мне, поскольку он выше. А знаешь, что это значило бы?

      Минхо приподнял брови, вопросительно промычал.

      — Что мы были бы два лорда Ли.

      Он наконец раскрыл глаза. Встретился взглядом с Ханом, что уже держался на грани.

      Они разразились глупым смехом одновременно, не подозревая, что эта привычка обернётся им боком, когда все фотографии, что они решатся сделать вместе, окажутся туманными и нечёткими, потому что они не смогут перестать смеяться и прятать лица за плечами друг друга.

***

Здравствуй, дорогой брат. Я взялась за ручку как только появилась свободная минута по прибытии в Виндзор из свадебного путешествия. Мы посетили столько стран, что я сбилась со счёта! Мы были во Франции, Бельгии, даже в Италии! О, Господь всемилостивый! Какие же итальянцы приветливые люди! Мне не хотелось уезжать оттуда, но сейчас я должна признать, что в поместье герцога, а, вернее сказать, нашем поместье, мне намного уютнее и радостнее, чем где-либо. Моя новая экономка — милая женщина. Она сказала, что междугородние письма идут не намного дольше, чем по городу, так что надеюсь получить ответ от тебя уже завтра.

Я не читаю газет, чтобы не раздразнивать себя погаными сплетнями или новостями. Но на сегодняшнем вечере, что мы устроили для наших новых знакомых, и до меня дошел слух о твоем секретном браке. Ну как же люди любят обсуждать чужие жизни! Не могу не усмехаться с того, как уверенно они заявляют о своих предположениях.

Надеюсь, у тебя все хорошо, и ты счастлив жить той жизнью, которую выбрал. Позаботься о миссис Хан. Она никогда не желала тебе зла.

И конечно, передавай мой привет своему таинственному ирландцу.

Безгранично люблю тебя и с нетерпением жду нашей скорой встречи.

Герцогиня Виндзорская миссис Бан.

А впрочем, к чему эта излишняя броскость.

      Твоя Сана.