Chapter 8

Вы всё ещё больны?

Вы нуждаетесь в лечении?

Не опротивело ли Вам блуждать в петле агонии из раза в раз, когда Вы игнорируете то, что кричит Вам собственное сердце?

А может, Вам гораздо более противна та слабость в конечностях, то чувство чудовищной уязвимости, когда слова становятся абсолютно ненужными, когда дыхание ползёт вниз по Вашей шее, а руки оставляют ожоги даже сквозь грубую ткань? Может, Вам в действительности так тошнотворно терять равновесие, когда Вас заталкивают в салон экипажа, задёргивают шторы и душат прикосновениями губ прямо там, где сходит с ума больное сердце? Или Вы желаете вовсе никогда не знать того имени, тех сладостных букв, которые слетают с Ваших уст, когда Вас касаются самым бесцеремонным образом прямо на кожаном сидении, пока из окон театра всё ещё светит тускловато-жёлтым, и весь остальной мир даже и не подозревает о том, как стремительно Вы в эту минуту теряете здравый смысл?

И пока Вы не подозреваете, что по Вашей же неосторожности тот секрет, что Вы так старательно пытаетесь пронести в могилу, рискует стать достоянием общественности уже на следующее утро. Что минутами ранее, до того, как Ваши невинные прикосновения перешли черту, кто-то поспешил пройти в фойе с террасы, гулко цокая каблуками туфель и направляясь обратно в зрительный зал весьма стремительно, пока на пути ему не встретился кое-кто ещё. Кто-то одетый гораздо скромнее и явно занимающий место в обществе ниже.

- Ох, - тот самый «бедный» господин выдыхает и запинается, чувствуя, как резко его обхватывают под локоть, вынуждая остановиться, а после одаривают вежливой улыбкой.

- Курение страшно вредит Вашему здоровью.

- О, Ваша Светлость, Вы ли говорите это? - тот же, в свою очередь, улыбается нервно и даже чуть склоняется.

- Ох, ну почему же Вы считаете, что мне чуждо менять свои привычки?

- Нет, что Вы, - господин и внимания не уделяет тому, как ловко его перехватывают под другой локоть и разворачивают в другую сторону, - разумеется, я так не считаю.

- Это же просто чудесно! Тогда нам просто необходимо выпить лимонада в честь начала нового образа жизни.

Тот смеётся смущённо, перебирает ногами неуверенно, и, ведомый самим герцогом под руку, уходит в совсем другом направлении, не догадываясь, отчего этим дивным вечером по его душу пришлось столько чести, и что последний взгляд Чана, суетливо брошенный на вход в театр, содержит ответ на этот вопрос.

*

Это утро было до того спокойным и светлым, что даже чугунная от гнетущих дум голова казалась пушинкой, уставшее тело - пером, а глаза от недосыпания пекло приятно, а не болезненно. Веки смыкались каждый раз от дуновения свежего ветра, что прибывал из самого леса, расположившегося неподалёку от герцогского поместья, а солнце не чудило и не выжигало зелень, как любило делать первые недели лета.

Книга лежала на груди корешком вверх: роман Гёте, выбранный в библиотеке случайно, но из раза в раз напоминающий только об одном. О том, как зачарованно мисс Шин рассказывала о близости идей автора для неё самой. Кажется, Джисон будет нести в себе чувство вины вплоть до самой смерти.

Его, по примеру свернувшегося клубком кота, почти уже погрузили в сон шум воды в пруду и едва слышное ржание лошадей со стороны поля, как вдруг неподалёку зашуршала трава и послышались шаги, вновь взбудоражившие ритм сердца.

- Теперь мне известен мой главный страх, - лорд останавливается у края простыней и подушек, расстеленных в тени старой раскидистой яблони, под которой расположился Джисон. - Больше всего на свете я боюсь впредь не обнаружить Вас наутро на второй половине своей постели.

В его волосах почти сразу же запутывается ветерок, а к глазам пробирается солнце. Он будто создан был для этих двоих.- Я не хотел тревожить Ваш сон, - Хан отвечает с запозданием. Бесстрастно и обыденно, но Джисон успел смириться с тем, что он последний лжец, раз в очередной раз не выдаёт, как буйно колотится у него под горлом.

Минхо улыбается. Его лёгкий смех сливается с новым дуновением и уносится дальше, когда он присаживается и вытягивается рядом. Рука ненарочно задевает бедро Хана, и то в мгновение покрывается холодком.

- Вы тревожите его даже когда Вас нет поблизости. Вы тревожите его всегда, - отдаётся пронизывающим теплом под шеей. И каждый участок кожи, оказавшийся под его дыханием, цепенеет, как впервые. - Зачем же Вам тогда терзать себя волнением лишний раз, ответьте?

- Благодарю за тёплый приём, - Джисон сглатывает, не придавая должного внимания тому, насколько бездарна его попытка перевести тему. Чувствует, как каждая часть тела предаёт его, не выстояв и одного сражения. Ведь он всё ещё борется. Его реакции всё ещё ощущаются неправильно. - За ужин и ванну, и...

Книга соскальзывает с его резко вздёрнутой груди, когда чужой нос безжалостно щекочет его шею.

- Лорд... - нервно шепчет он, - герцог.

- Мой любезный брат прибудет только завтра, - Минхо ластится так, будто никого и ничего вокруг не существует. - Он отправился в город, помочь герцогине с бумагами для приюта, который она содержит.

- А прислуга...

- Прислуге в этом доме велено открывать рот только тогда, когда к ним обращаются.

- Но они ведь не в заточении, - его слова становятся сбивчивыми, а шея натянутой, - страсть к тщеславию может сыграть с ними злую шутку. Представьте только, сколько чести может заслужить тот, кто поделится столь увлекательной историей.

Минхо хмурится. Всё же отстраняется от его напряжённого лица, - Вы боитесь сплетен?

- Я боюсь преследования. Арест искалечит судьбу не только мне, но и сестре, за жизнь которой я несу ответственность.

- О, душа моя, - костяшки его пальцев мягко ведут по щеке, - неужто Вы думаете, что королева в самом деле отправит за решётку собственного племянника?

Хан прикрывает глаза. - Но я - не Вы.

А Минхо заставляет их распахнуть. - Но Вы - часть меня. Я не позволю этому случиться, слышите? Не допускайте и мысли об этом.

Но Джисон всё равно не ощущает безопасности, пусть словам лорда так сильно хочется верить.

- Что ж, раз Вы настаиваете, - после давящей паузы Минхо приподнимается, выглядывая из-за небольших кустов, и складывает руки у рта, обнаружив вдалеке крошечную фигуру кого-то из слуг. - Эй ты! Передай остальным, что с этой минуты я буду выгонять к чёрту каждого, кто посмеет показаться мне на глаза! Это ясно?!

Бедняга тут же уносит ноги под звенящее эхо его голоса. Теперь каждый будет прятаться по комнатам, заметив одно лишь его присутствие в доме.

- Что скажете? - он опускается на прежнее место, вновь оказываясь рядом и вылавливая вопрошающий блеск в глазах Джисона.

- Да Вы просто тиран.

Хан первый припадает к его губам, прогоняя ветер между ними. Может, чуть прячась за его плечом, может, не чувствуя себя до конца защищённым или сдерживаясь от чего-то худшего, чем уже происходит. Но он делает это, и, на удивление, не чувствует отчаяния от грядущего конца. Пальцы в его собственных волосах, напротив, вычерчивают что-то о будущем, несмотря на то, что лорд догадывается, отчего фальшь его движений пробралась в это утро.

- Почему Вы не считаете себя больным? - Джисон внезапно прерывает их и шепчет в самые губы. Послевкусие сладкое.

Минхо отстраняется, чтобы видеть его лицо. - Моё самочувствие в полном порядке, голова холодна, а мысли в норме. Я готов пройти тысячу обследований, лишь бы доказать это. Я не болен. Отчего только Вы считаете иначе?

Теперь оно горчит.

- Вы просто привыкли жить по-другому.

- Вероятно, - Минхо задумывается, издаёт смешок спустя несколько мгновений. - Может, на мне и вправду клейма поставить негде, но взгляните на меня, разве я несчастен?

К губам на удивление вновь пробирается сладость. Однако, находясь так близко к его лицу, имея полное право рассматривать каждую его деталь, от веера ресниц до родинки на крыле носа, разве может подобраться что-то иное? По его виску снова бегут мурашки от прикосновения чужих пальцев, и те действуют отрезвляюще, выводят его из транса.

- Я не смогу так... - Хан отворачивает лицо к кроне и ещё не спелым плодам на самой верхушке, и контроль над тем, что он говорит, исчезает сам собой. - Всё напоминает мне об отце. Вы просто представить себе не можете, какую гниль я чувствую на душе при любом воспоминании о нём.

- Сколько Вам было, когда он оставил Вас?

Вопрос застаёт врасплох, вынуждает развернуться и задуматься.

- Не больше десяти.

Минхо выглядит как никогда серьёзным и встревоженным. - Разве Вы можете помнить что-то? Разве могут ваши воспоминания не исказиться за столько лет? Простите за мою бестактность, я привык говорить, что думаю, но, может, он никогда и не любил миссис Хан и создал семью только чтобы себя перебороть? Может, он был полон сомнений и терзаний, как и Вы. Разве заслуживает он Вашей ненависти в таком случае?

По спине самым противным образом ползёт дрожь. А та самая гниль, за столько времени привыкшая сидеть в желудке, вдруг поднимается к горлу, застревает там и колет острыми ножами в стенки. Одно только в ней меняется: он не уверен, к кому теперь её ощущает. Его взгляд, до этого бездумно теснящийся в глазах лорда, спускается ниже, и холодная слеза неумолимо падает на его переносицу.

- Вот же чёрт, - Минхо в мгновение приближается к его лицу и ловит её губами. - Прошу Вас, только не это...

Время течёт, обволакивает, но не даёт никаких ответов, только лишь множит больше вопросов: неужели его ненависть, крепчающая столько лет, может оказаться безосновательной? Неужели для измены существуют оправдания? Ведь это даже звучит смехотворно: сколько себя помнит, он считал, что предательство - самое страшное преступление, которое может совершить близкий человек, а сейчас в голове роятся мысли, никак не уживающиеся с прежними.

- О чём Вы думаете?

Голос лорда расталкивает каждую. Но Хан не улавливает смысл.

- М?

- Ваши глаза, - словно не слыша его, шепчет Минхо, а на лице Хана вновь появляются его пальцы. - Ваши... пленительные глаза выглядят так болезненно. Мне больно видеть, как Вы страдаете. Что тревожит Вас сейчас?

Минхо замирает со смятением на лице, когда Джисон внезапно издаёт смешок. Пусть невесёлый, но лорд давно уже не видел, чтобы уголки его губ изгибались подобным образом.

- По правде говоря, я полагал, что... - начинает Джисон, но запинается. Все непосредственные слова, которые существуют для описания того, что он хочет сказать, звучат слишком грубо, - что «такие как мы» одеваются в юбки и перья и торгуют собой в подпольях.

Лорд растягивается в улыбке и мягко посмеивается. - «Таких как мы» гораздо больше, чем Вы думаете. Вам ведь должно быть известно, как фальшиво высшее общество.

От его смеха Джисон чувствует прежнее расслабление. И лучи солнца будто обратно пробираются сквозь облака, хоть на самом деле никуда и не прятались.

- Но, знаете... - от жара на шее Джисона опять выступают напряженные сухожилия, - я бы не отказался от того, чтобы увидеть Вас в подобном.

- О, Боже... - Хан вскидывает ладонь к лицу, ощущая как дыхание лорда превращается в смех.

- Идёмте! - вдруг тот резко поднимается, рассекая воздух, хватает его за руку и поднимает на ноги.

- Лорд Ли? Лорд, в чём дело?! Минхо тянет его за руку в сторону дома, отчего тот чуть ли не запутывается и не спотыкается в простынях.

- Моя привередливая душа изволила завтракать!

*

В пустой гостиной пахло вином, овечьей вышивальной пряжей, оставленной Саной на банкетке, и остатками морковного торта, поданного к ужину. Подсвечник на чайном столике уже не справлялся с наступающей синеватой слепотой в одиночку и медленно ей сдавался, а за шиворот пробирался постылый августовский холод: вечерами уже стоило растапливать камин.

Находясь в стенах собственного благоустроенного дома, Хан ощущал тревогу. Будто от каждой последующей минуты зависела жизнь. Либо то время, что он выжидал, сидя на холодном паркете, должно было привнести в неё что-то светлое, либо навсегда её погубить. А сократить его и заглянуть в будущее, увы, никому пока не удавалось.

Каким человеком на самом деле был его отец? И что ему думать теперь, если поместье за столько лет обросло беспросветной ненавистью лишь при одном упоминании его имени, а в голове всплывает всё больше воспоминаний, твердящих совсем иное?

- Молю, отправьте весточку, как только доберётесь, - вдруг, словно светящийся сверчок, в голове всплывает голос лорда, звучавший в последний раз вчерашним вечером, и Джисон на миг теряется в тревоге, забывает, где находится и почему так бездумно проводит который час, болтая красную жидкость в бокале, так и не опустошив его до конца.

Он отставляет его в сторону: к чёрту, если ни глотка не лезет в горло. Каминные часы считают минуты, книги толкаются обложками, издавая почти неслышный скрип. Одна из свечей прогибается от жара соседней и падает на ковёр, погаснув по пути, со второго этажа слышится голос сестры, желающей приятных снов, а после звук дверного замка её спальни.

Значит, ждать осталось недолго.

Он ведь знает, что Марта всегда обхаживает дом с наступлением ночи, проверяя, всё ли в порядке. Он знает, что только Марта способна ему помочь.

Шаги шуршат в коридоре, а от стен отражается тихая мелодия, как она обычно любит напевать. Джисон чувствует смесь чего-то родного вперемешку с бесконечно чужим. Он ведь уже очень давно не говорил с ней о чём-то выходящем за рамки делового.

- Боже Правый! - только переступив за порог, старушка взмахивает руками от испуга и хватается за горловину на пышном бюсте. - Что за сцену Вы тут устроили, милорд?! Почему ты сидишь на полу?! В одиночестве? Что всё это значит?!

Встречаясь с привычным настойчивым, но заботливым квохтаньем, Джисон прикрывает глаза. Обыденно хлопает ладонью по паркету рядом с собой. И возмущение в глазах Марты возрастает вдвое.

- Что Вы задумали? - спрашивает она, но всё равно сгребает юбки в кучу, усаживаясь рядом и причитая от подобных неподобающих её возрасту трюков.

Руки Джисона не трясутся, а в груди не пульсирует. Он до того холоден, что не разглядишь в его виде никакой заинтересованности или переживания насчёт того, что он хочет сказать. Только лишь то, как нервозно он трёт большими пальцами об указательные, выдаёт бурю, поселившуюся у него под лёгкими.

- Расскажи мне об отце.

Марта тотчас меняется в лице. Прежняя уверенность обращается тревогой. А Джисон продолжает немигающе смотреть перед собой до тех пор, пока её дыхание не становится чересчур громким и неровным и не привлекает его внимание.

- Ты и сам всё знаешь, Джисон. Мне нечего тебе рассказать.

Горечь липким комом взмывает к горлу в одно мгновение. В попытках её унять Хан стискивает челюсти. Всего, что он знает, чертовски мало.

- Не всё. Расскажи мне, каким человеком он был. Что он тогда переживал? Почему поступил так... как поступил?

Грудь Марты начинает вздыматься уж слишком часто, голова беспокойно вертеться по сторонам, а на лице вырисовываться явное паническое беспокойство.

- Я не думаю, что нам стоит бередить эту рану.

Джисон давит на нижний ряд зубов сильнее. Он ведь чувствует подвох. Даже не поворачиваясь и не смотря ей в глаза, он чувствует, как медленно упускает то, что скрывается за каждым её словом. И как упускает шанс узнать, что именно - тоже.

- Я должен знать.

- Нет, Джисон...

- Прошу!

- Мне жаль, - вместе с её надломленным голосом сбоку слышится возня: Марта намеревается подняться, не желая ещё больше выдавать, как в каждом её слове прослеживается подступающий к горлу ком. - Тем более, что моё мнение наверняка не совпадает с тем, что ты хочешь услышать.Хан хватает её за запястье, удерживая на месте. Он взведён. - Какое мнение?!

- Не такое, какое подобает иметь тебе или любому другому нормальному господину.

- Нормальному?! - брови Джисона нахально взлетают вверх. Холодная, пресная слеза застревает в одном из его глаз, размывая испуганное, покрытое морщинами лицо Марты. - А если я ненормальный?

Марта растерянно сводит брови. Но переспросить не успевает.

- Если я такой же, как он?!

Джисон резко выдыхает воздух из лёгких, и их двоих окутывает звенящая тишина. Она заглушает и тиканье, и скрип, и даже дыхание становится беззвучным.

В первое мгновение шквалом обрушивается страх. Зрачки расширяются, в ушах сдавливает, в груди затихает. Во второе в глазах Марты взрастает неподдельный ужас. Джисон с силой сжимает трясущиеся губы, начиная медленно осознавать неизбежное.

В третье с его души вдруг неожиданно сваливается огромная каменная плита, а мгновением позже из глаз срывается поток таких же жутких, душащих, заполненных болью слёз. Ведь Марта стискивает его в своих дрожащих руках, прижимая голову к плечу, обвивает затылок неконтролируемо крепко, почти болезненно, словно боится, что тот сможет вырваться, и тихо шепчет сквозь собственные и Джисона слёзы. - Мой мальчик... Мой бедный мальчик...

Хан дрожит так, будто пытается спрятаться в её объятиях от пугающих теней на стенах, как много лет назад. Её платье пахнет тёплым хлебом: прошло так много времени пребывания в этом доме, а она всё равно не может поручить руководство над этим делом кому-то ещё. Оно пахнет как совместные с сестрой уроки этикета, как прятки в рыжем осеннем саду и наказание в виде часа одиночества в пустой комнате за проступки и грубость. Её дыхание, редко такое надломленное, как сейчас, напоминает о грозных нравоучениях поздним вечером, когда он, лёжа в кровати перед самым сном, еле сдерживал свою энергию, скопившуюся благодаря играм с сестрой и новой мелодии, выученной на пианино. Выученной вместе с отцом.

- Почему ты плачешь? - еле проговаривает Хан в её плечо. Кажется, будто ей в десятки раз хуже и больнее, чем ему.

- Твой отец, он... - горько начинает Марта, но прерывается. Не потому, что не желает рассказывать. Потому что хочет рассказать правду. - Я виновата перед ним, Джисон. Я виновата перед Господом. Я... зачем я...

- Марта, - Джисон беспокойно выбирается из её объятий, чтобы заглянуть в глаза. Срывающийся голос старушки пугает не на шутку. Но она продолжает. Переступая через безумие, которое бесконтрольно рвётся наружу. Она ведь тоже больше не может носить всё в себе.

- Я была обязана ему всем. Я... я оказалась на улице после того, как мой спутник оставил меня одну, будучи носящей внутри дитя. Сам посуди, в какой дом нужна приживалка с незаконным ребёнком? Но твой отец помог мне. Он дал мне крышу над головой, он не относился ко мне как к имуществу или скоту. Господь, правда, всё равно проклял моего ребёнка, он умер ещё в утробе. И тогда я пообещала себе любить детей мистера Хана как своих, чтобы отдать ему должное. Но когда в его жизни появился тот господин... И когда вся правда об их далеко не приятельском отношении друг к другу всплыла наружу, я... я позволила себе поддаться ненависти, как и каждый член этой семьи. Я была шокирована... растеряна и... Я не знала, что мне думать или делать. Ведь не мог такой чистый, светлый человек опуститься до предательства, да ещё и... содомским грехом. И я проклинала его в течение тех последних нескольких лет его жизни...

Джисон тяжко выдыхает, зажмуриваясь, точно от острой головной боли. Как же хотелось бы ему сейчас ничего не ощущать, ни о чём не думать, исчезнуть.

- Но как только новость о его гибели обрушилась на всех нас, я не могла ни спать, ни есть всю последующую неделю. Меня попросту не отпускала, попросту измучивала совесть. Он доверил мне своих детей, он относился ко мне, как к матери, а я предала его. Я не имела права этого делать, но было уже поздно. А сейчас мое разорванное материнское сердце никак не может затянуться. Сколько бы я ни каялась и не вымаливала прощения, этот грех меня не отпускает. Порой я до сих пор задумываюсь о том, как же несчастливо он провёл последние годы своей жизни. Не видя собственных детей, зная, что все от него отвернулись. Он жил с грузом этой ненависти от каждого, кто был ему когда-то близок. И я была одной из тех, кто позволил себе его ненавидеть. Но ни один человек не в праве ненавидеть другого за его пороки, Джисон, ни один! А я сделала это. Незаслуженно сделала! Он ведь души в тебе не чаял. И в твоей сестре тоже. Он был добр и бескорыстен к каждому, с кем имел дело. Он этого не заслуживал...

В груди образовывается пропасть. Пустая, серая, бесчувственная пропасть. Посмотришь - и скверно защекочет в коленях от страха оступиться и полететь вниз. Лицо Хана принимает отрешённый, безжизненный вид, а слёзы уже катятся по щекам горячими дорожками самостоятельно. Он ведь тоже был одним из тех, кто проклял каждое воспоминание.

- Но зачем ты заставила меня ненавидеть его?..

- Миссис Хан... - звучит тихо, почти бессильно и до невозможного очевидно. - Миссис Хан так и не смогла отпустить ему предательства. Она возненавидела его за искалеченную судьбу и разорванную клятву верности так сильно, что желала мести. Желала, чтобы он мучился, как в дьявольском котле. Она не позволяла ему видеться с тобой и Саной. Она желала, чтобы вы навсегда забыли его. А впоследствии, погляди, не оставила ни единого портрета в доме, в котором он вырос и создал семью, пусть она и была впоследствии разрушена.

Она выдыхает последний воздух из груди и соприкасается виском с холодным камнем. На её ладонь, судорожно сжимающую край фартука, ложится ладонь Джисона и обхватывает поперёк предплечья всеми силами, которыми может.

- Мне так жаль, Джисон, - красные глаза приоткрываются, мягко обводят каждую черту его лица, а другая её рука опускается поверх руки Джисона, - Я не позволю себе повторить свою ошибку. Я не позволю себе ненавидеть тебя, не позволю! Я не желаю видеть твоих страданий. Даже если после смерти окажется, что самым страшным грехом было покрывать этот дьявольский порок, в который ты погряз, лучше я предпочту нестерпимые муки ада за него, а не за ненависть.

- Я не смог с этим справиться, - Джисон считает должным это сказать. Раз уж она согласна нести этот грех вместе с ним. - Как бы ни пытался.

- Даже если ты никогда не сможешь... - хватка на его ладони усиливается, по всей длине руки ползёт холодок, - я не отвернусь от тебя.

Вдруг в это мгновение он осознаёт, что не хотел бы суметь. Эта мысль пугает. Эту мысль страшно признать. На стенках закрытых век рисуется желанный образ, и Джисон распахивает их резким движением, пугаясь того, как сильно ухает сердце.

- Знаешь, Джисон, твой отец ведь тоже был полон терзаний. Он не говорил мне этого, но весь его вид кричал о чём-то нехорошем, как уже долгое время кричит в тебе. Вы ведь так с ним похожи, Джисон... - её пальцы медленно поднимаются к его лицу, невесомо обрамляют линии и очертания. Он так чертовски сильно на него похож. - Мой мальчик... Мой чуткий, добродетельный мальчик. Ты заслуживаешь счастья. Каким бы оно ни было.

- Но ведь это предательство семьи. Предательство долга первенца.

- Предательство себя, однако, ничем не лучше, - так звучит её заключение.

Лоб Джисона вновь обессилено соприкасается с её плечом - только так он способен выразить всю свою благодарность.

- Сохрани этот секрет, - просит он, не поднимаясь, - Миссис Хан ни за что не примет меня.

Старушка поджимает губы, упираясь подбородком в его макушку. Это действительно так.

- Но тебе ведь известно, как Сана волнуется за тебя. Я полагаю, она обязана знать правду. Она предполагала вещи гораздо страшнее.

Джисон с силой закрывает глаза. Они никогда не говорили о том, что произошло в их семье. Он не может знать, как она отреагирует.

- Я не смогу сказать ей об этом в лицо. Только не ей, - только не родной сестре, что всю свою жизнь на него равнялась, прислушивалась и любила самой чистой сестринской любовью.

- Ты хочешь, чтобы это сделала я?

Джисон едва заметно кивает головой. Так, наверное, будет проще. Марта крепко зажмуривается, держа его затылок. Она выполнит его просьбу.

Он приближается к ней вплотную, обвивает рукой плечо, цепляясь пальцами. Он сожалеет, что отдалился. Он благодарен ей за то, каким он стал, за все трудности, которые она помогала преодолеть, за то, что она его принимает. А Марта чувствует. Она благодарна за то, что Джисон ей открылся, за то, что он есть в её жизни. Она благодарна его отцу за возможность быть её частью.

Почти истёкшие минуты очередного августовского дня забирают её последний тихий шёпот вместе с собой, прежде чем перевернуть страницу календаря на следующий.

- Прости меня, Джиён. Я не предам твоего сына.

Прошло четырнадцать лет с тех пор, как он в последний раз видел своего отца. Прошло десять с тех пор, как в последний раз его видел человек, который «сбил его с истинного пути». Не прошло ни дня с тех пор, как Джисон навещал его могилу. Он не знал, где тот похоронен, да и не изъявлял желания узнать.

Здесь промозгло. От земли исходит бесконечный холод, а небо над ним однотонно-серое. Но посмотришь на рощу, расположившуюся вдалеке - вся она залита золотистым солнечным светом подступающего заката. Это место будто отделено прозрачным куполом от всего остального: так всегда было на кладбищах.

Метрическая книга сохранила место его захоронения: близ окраины города, неподалёку от немногочисленных загородных дач. Надо же, граф, и захоронен здесь, среди простых людей и их обвитых липким плющем могил; без должной чести, высеченной на могильном камне; будто его жизнь не имела никакой ценности.

Слёзы падают на серую гранитную плиту, затекают в углубление каждой буквы и цифр, складывающих недолгие годы жизни. В какое-то время счастливые годы жизни. Джисон снова плачет. Он смирился с тем, что тоже способен плакать.

- Прости меня.

Может, он не виноват в том, как сложилось его к нему отношение, но оттого не делается легче. Он ведь даже не узнал, что Джисон осознал свою ошибку. Он даже не увидел, как сильно изменился его сын, когда доживал последние часы, изводясь в агонии, наступившей слишком скоро вследствие заражённой крови. Грудь попросту распирает от едкой досады, вины и скорби, а вокруг горла, точно змеи, оборачиваются железные прутья, давящие шипами внутрь и не позволяющие говорить ровно и безболезненно.

- Прости меня...

За то, что жил ненавистью к каждому воспоминанию, отвращением к каждой схожей черте характера или внешнего вида. За то, что не позволял себе счастья только потому, что не хотел иметь ничего общего с его жалким существованием.

- Прости...Он в последний раз дотрагивается до букв и поднимается с холодной земли. Может, тот сможет его простить. А может, он никогда и не таил обиды.

Хан и не был столь самонадеянным, чтобы полагать, что его отпустит быстро. Но что-то для крошечного шага к искуплению напоминало о себе, пробуждаясь ото сна в кончиках пальцев. Он сразу догадался, что это было.

Главный зал герцогского поместья встречал его лунным светом, огибающим колонны и превращающим пол в водяную гладь. В доме не ощущалось жизни: вся прислуга помнила о нововведённом распоряжении, но не только это заставляло осязать тревогу, повисшую в воздухе. Ноги сами ведут его в гостиную, где сквозь панорамное окно можно видеть, как дремлет сад и серебрится вода в пруду; где он провёл не один вечер, переживая за сестру; где жестоко лгал самому себе о том, что ничего и никто не треплет его бедную душу. Где находился рояль.

Его пальцы касаются изрезанной узорами деревянной подставки для нот, ведут по тонкому краю, спускаются к клавишам. Старый инструмент издаёт короткий непроизвольный скрип - в гостиной наконец появляется первый шум. Джисон оказывается сидящим перед ним, а ладони водят по лакированным клавишам, изучая каждую неровность. Несколько месяцев назад он попытался сделать это впервые за долгие годы. Он помнит, как пальцы сопротивлялись и отскакивали от клавиш, точно от грубых пружин, названных ненавистью. Сейчас же их тянет магнитом.

После первого аккорда повисает пауза. Глуховатый звук рассеивается по залу, затекает за каждый угол, пробирается в каждую щель. Старые клавиши звучат давно забытым детством и когда-то счастливым прошлым его отца. Он нажимает второй, затем третий, и единственным желанием становится, чтобы благодарность за то, что он помнит эту мелодию без нот, в кончиках пальцев, была услышана тем, кто его ей научил. Она льётся одним целым стучащим жизнью сгустком над громоздкой крышкой рояля, и Джисон прикрывает глаза. Слёз больше нет. Несмотря на то, что каждая сыгранная им нота превращается в холодок и щекочуще ползёт по каждому участку тела, их больше нет. Его отец не захотел бы этого. Он всегда говорил, что играть нужно так, чтобы плакал слушатель.

Он ведь просто жил своими обыкновенными человеческими чувствами. Он не был больным.

Бровь дёргается - Джисон совсем не помнит нот, пальцы двигаются сквозь туман, но, на удивление, не ошибаются и словно какой-то невидимой силой перемещаются по клавишам дальше. А мелодия звучит всё громче и надрывнее, каждой триолью и каждой резво ударенной молоточком нотой.

Тьма перед глазами рассеивается, когда он нутром ощущает чьё-то присутствие в арочном проёме. Не по шагам или теням на полу - по изменившемуся ритму сердца и необъяснимой духовной связи.

- Герцог видел нас в саду тем вечером.Хан прикрывает глаза, принимая неутешительные слова лорда как должное и заслуженное. Но страх не находит условий зародиться в его сознании, почти убаюканным продолжающейся тихой мелодией.

- Он был зол на нашу неосторожность и крайнее безрассудство.

И Джисон благодарит всевышнего за то, что из всех жестоких и непредсказуемых реакций он оделил их самой снисходительной. Но мелодия продолжается, и пусть у Минхо не возникает сомнений, что тот его слышит, он подходит ближе. На напряжённые плечи Хана опускаются тёплые ладони, словно знак, словно предупреждение о том, что хочет спросить лорд.

Он ведь знает, что Джисон никогда бы не сел за пианино просто так.

- Вы всё ещё больны? - тихо звучит вопрос нестерпимо далеко от уха. Пальцы лорда невесомо, но всё равно обжигающе касаются шеи и скул. Мелодия подходит к концу и руки поступенно расходятся по разным сторонам клавиатуры. Джисон выдыхает. Почти незаметно льнёт навстречу чужим ладоням. И все сомнения в том, что он говорит после, навсегда умирают, а их прах вместе с отголосками последних нот растворяется в прохладном и безмятежном воздухе гостиной. - Я всё ещё болен, но теперь болезнь называется «Вы».