20.

примечание по сюжету: в сериале Гена убил Сырого и его подчинённого — в "осадке" же эта деталь изменена: Гена убил двух людей Сырого, но не его самого. Сырого Гена вообще в лицо не видел, как и тот его. вся остальная сюжетная линия канонична; думаю, это слишком незначительно, чтобы ставить метку "отклонение от канона", но, тем не менее, считаю нужным сообщить, потому что роль этот факт ещё сыграет.

***

Зуев стоял за покосившимся забором, смотря на давно не закрывающуюся калитку и сжимая в руках два ключа на железном кольце. Необходимость в одном их них отпала.

Гена весь год, что его не было здесь, хранил эти ключи, панически боясь потерять — они были не просто единственной вещью, которую он забрал с собой уезжая, но и памятью об этом доме. Доме, который сейчас выглядел как заброшенный.

Несколько дней, проведённых на базе, были бессмысленными — нотариус заверила, что как законный наследник он может и до разрешения всех юридических вопросов жить в доме. Но если быть честным, Гена понимал это изначально. Просто до захлёстывающей паники боялся оказаться здесь по-настоящему: не как тогда, в первый раз, когда он просто смотрел издалека и даже не решился подойти, а как сейчас. Всё-таки переступив порог, Зуев вошёл на участок, прикрыв за собой калитку.

Земля, на которой когда-то были ухоженные грядки, сейчас пестрила валяющимися досками — бывшими бортиками, и засохшими мёртвыми стеблями былых насаждений. Дверь сарая отвалилась с одной петли, и Гена готов был на что угодно спорить, что местные бомжи вынесли оттуда всё вплоть до последнего мотка бечёвки. Но больше всего пугал дом — с выбитым окном у входа, облупившейся штукатуркой, потому что отец по традиции не побелил его весной, и мрачный настолько, что даже последождевая серость казалась для него неподходящей, слишком яркой.

Собравшись с путающимися мыслями, он подошёл к двери, машинально дёрнув ту — отец вечно не запирал, но сейчас дверь была закрыта. Надежда, что внутри нет разгрома, не покинула парня, но решиться вставить ключ он смог только через несколько минут. Дверь поддалась не сразу, но открылась со знакомым скрипом, и Гена нерешительно шагнул внутрь, не прикрыв ту.

Дыхание могло бы перехватить от многих вещей: слоя пыли толстого настолько, что цвет рваного местами линолеума под ним было не различить; от сухих листьев под разбитым окном на кухне; от плесени, чёрными пятнами поселившейся по углам. Но перехватило от куда более неброской вещи: старой куртки отца на вешалке у входа.

Она висела так, будто он оставил её здесь совсем недавно; будто он сам был здесь, и просто вышел в ближайший маленький магазин за хлебом. Только вот никого в этом доме не было уже больше года, и от этого осознания глаза защипало. Гена сел на сколоченный отцом табурет у входа — и впервые за последнее время заплакал. С улицы из-за открытой двери доносился лай соседский собак, крики детей, мычание коровы — но Гену омутом накрывала звенящая тишина пустого дома. Дома, который ассоциировался с беззаботным детством, с мамой и с семьёй, когда они ещё действительно ей были.

Вытерев слёзы, парень встал, пройдя на кухню — под столом, в толстом слое пыли как и все предметы вокруг, стояли бутылки водки — пустые, кроме одной, где на дне оставался буквально глоток. Отвинтив пробку, Гена выпил остаток, поморщившись — алкоголь обжёг горло, и Зуев перевёл взгляд на фото в треснувшей рамке — отец, мать и сам Гена, ещё совсем маленький.

— Прости меня, бать, что я таким говном стал, — помолчал, смотря на фото, словно то могло ответить. — Те двое от Сырого не тебя тогда найти должны были. А у меня, мудака, не хватило смелости показаться.

Вытерев табуретку ладонью, которая сразу стала чёрной от грязи, Гена сел за пустой стол, уставившись в потрескавшуюся стену. Запах в доме был затхлым, сырость ощущалась кожей и на одежде. Нужно было собрать себя в кучу, встать и начать делать уборку, если он планирует здесь жить; нужно было открыть все окна, проветрить дом, отодрать отклеившиеся лохмотьями обои, выкинуть ненужные вещи отца, чтобы не рвать себе сердце. Но находясь здесь в полном одиночестве он просто не мог заставить себя сделать хоть что-то из этого.

Он вытащил из кармана телефон с разбитым экраном, вертя тот в руках, но всё же открыл чат, в который его вчера добавили, и напечатал:

Гендос: «Пацаны и Вишня, хэлп ми плиз»

Киса: «с чем блять, с похмельем?»

«мне бы кто помог»

Одновременно пришло и сообщение от Мела:

Мел: «Что случилось?»

Гендос: «Похмелье тоже проблема, но не главная»

«Я дома, и тут пиздец просто»

Киса: «эт ты так базу называешь?»

«или тебе было настолько нехуй делать с утра, что ты поехал в деревню?»

Вместо ответа Зуев записал пару кружочков, показывая состояние дома. Особенно наглядным вышло провести пальцем по подоконнику и показать его в камеру.

Гендос: «Я без вас до китайской пасхи буду это разгребать»

Мел: «Конечно поможем, Ген. Надо было сразу сказать, вместе бы поехали»

Гендос: «Храни тебя господь, Егорка»

«Кисуля, а ты чё молчишь?»

Киса, прочитав это сообщение через панель уведомлений, заблокировал телефон, переводя взгляд на унылый серый вид за окном. В голове всплыла строчка из старой песни Зверей — одной из первых песен, что он научился играть на гитаре: любовь зарядила дожди-пистолеты*. У Кисы относительно давно сложилось мнение, что дожди в таких количествах начались тут как раз с появлением Вишнёвой — с возвращением его чёртовой любви, от которой сейчас хотелось только в петлю залезть. Вот и сегодняшний всё утро лил, не затыкаясь — а у Зуева хватило сил вылезти на улицу и даже доехать до своего дома. Вишнёва на такие подвиги, как выяснил Киса, готова не была.

Киса не собирался отказывать Гене в помощи с уборкой — и просто по-дружески, и в частности ещё и потому, что понимал, какие чувства у друга вызывает этот дом, тем более в таком состоянии. Кислов знал как никто другой, каково быть один на один со своими проблемами и зависимостью в придачу — и ещё лучше знал, каково, когда проблемы эти тянутся из прошлого и тащат за собой все самые сильные психотравмы. Можно спрятаться от множества вещей, но спрятаться от своей собственной памяти никогда не выйдет. И у Кисы не получалось тоже — особенно сегодня утром.

Выкинуть из головы вчерашний сорванный Зуевым диалог не вышло — пытаться поговорить с Вишнёвой снова на базе Киса не пробовал по одной простой причине: больше не хотел. То, как легко она проигнорировала эту его попытку, раздавило все надежды на возможность чего-то большего между ними, казалось бы, окончательно — но утром Ваня зачем-то убедил себя в обратном. И сейчас жалел об этом.

Когда его разбудили звонками сменщик, а следом начальник, больше всего на свете хотелось послать их обоих и телефон отключить, снова уткнувшись в подушку. Но давние договоренности сделать этого не позволяли, и сколько бы Киса не пересчитывал бутылки с алкоголем на складе бара, в голове было желание куда более сильное, чем вернуться домой и лечь спать — всё-таки сказать Лике всё, что он не сказал вчера. Киса ненавидел себя за эту слабость: ненавидел, когда сбивался со счёта и начинал заново, когда слышал без претензии, но всё-таки вопросы Лёхи по типу «да что с тобой сегодня» и когда несколько раз открывал чат с ней и закрывал снова.

Но больше всего ненавидел себя сейчас, когда перечитывал утреннюю переписку с ней.

Киса: «утро-хуютро»

«чё делаешь»

Вишня: «Точно хуютро»

«Лучше не спрашивай»

Киса: «всё же спрошу»

Вишня: «Факта присутствия рядом моего папеньки должно хватить для понимания настроений»

Киса: «хватило. хуета»

«пойдём прогуляемся позже?»

Вишня: «Кис, ты погоду видел?»

Киса: «я уже часа три на работе»

«когда пришёл была норм»

«а щас с Лёхой ебёмся на складе, не выходил»

«не в прямом смысле ебёмся если чё»

«коробки таскаем»

Вишня: «Спасибо за пояснение»

«Там ливень как из ведра просто»

Киса: «ну он же закончится»

«на крайняк в падике постоим»

Вишня: «Вряд ли получится сегодня, Вань»

И ничего такого в этом разговоре не было — но Кисе казалось совсем иначе. Возможно, она бы и объяснила подробнее, если бы он позвонил, или хотя бы в переписке настоял бы и заставил сказать, что происходит, чем она так занята; но её сухие ответы в совокупности с игнорированием вчера вынудили Ваню оставить её последнее сообщение прочитанным и ничего ей больше не говорить. Только вот лучше от этого внезапного приступа гордости ему не стало.

В моменте, когда в шторке уведомлений повис вопрос от Зуева, Киса не отвечал только по одной причине: ждал, напишет ли Вишнёва — потому что был уверен в выводах, которые уже делал не так давно. Лика находит время для всех, кроме него. Но, вопреки ожиданиям Кисы, девушка не заходит в сеть, несмотря на то, что Гена уже и её персонально спрашивает, тегнув через собаку.

Ваня открыл чат, напечатав короткое сообщение «куда ты без меня, бля», и написав в личку Меленину с предложением встретиться на остановке, чтобы сесть на автобус до так называемого пригорода, а по факту — до соседнего посёлка. Вишнёву нужно было выбросить из головы любым способом, и разгребать хлам — занятие для этого неплохо подходящее.

Когда через часа полтора Киса чисто на автомате выметает листья и другой мелкий мусор из кухни Зуева, становится ясно окончательно — своего рода благотворительность пользу приносит, конечно, но точно не самому Кислову. Шмыгнув носом и чуть не закашлявшись от поднявшейся пыли, когда он не рассчитал силу и слишком резко махнул веником, Киса думал только о том, что за это время Вишнёва так ничего в беседе и не написала. Он даже немного успокоился, решив, что Лика правда занята с семьёй, и дело было не в нём, когда она отказалась встретиться сегодня. И стоило Кисе только поверить в эти мысли, как телефон в кармане спортивных штанов завибрировал — и на экране высветилось короткое «я скоро буду, только встретьте меня на остановке» от Вишни. От желания бросить телефон в стену, чтобы тот разлетелся к херам, его остановили только голоса зашедших из другой комнаты Гены и Егора.

— А чё, пацаны, во дворе же тоже надо прибраться, — уверенно заявил Меленин, скептически оглядывая пыльные кеды Кисы.

— А дом уже типа охуеть чистый, — огрызнулся Кислов, злясь, конечно, далеко не на друга.

— Ну и во дворе пройти невозможно без страха столбняк подхватить, — стоял на своём Мел.

— Он у нас только болезни, передающиеся половым путём знает, — беззлобно фыркнул Гена на Кисино «чё», сказанное с интонацией гопника.

— Гвозди там, говорю, от этих досок рассыпавшихся, повсюду — наступать страшно. И сами доски тоже, конечно. — объяснил тот. — Ген, а ты планируешь вообще в огороде что-то садить?

— Плантацию конопли, — бросил Киса, возвращаясь к своему занятию — подметать пол. Его сменившееся настроение, вмиг ставшее, мягко говоря, раздражённым, обоих парней напрягало, но спросить о причинах самого Кису было равно стать предметом, на котором он все свои психи и выместит.

— Так я уже все сроки посадки просрал, наверное, не знаю даже, — почесав затылок, задумчиво ответил Зуев. — Но убрать этот хлам всё равно надо, да.

— Я начну тогда, а вы пока тут доделывайте, — предложил Меленин, и после кивка Гены уже собирался уходить, но ещё на секунду задержался из-за слов Кисы:

— И подружку свою встреть с остановки, а то она как всегда ссытся собак и алкаша с четвёртого, — Киса слова чуть ли не выплюнул, явно стараясь казаться равнодушным; но для всех присутствующих в комнате это было глупо настолько, что сердце сжималось. Егор вытащил телефон и посмотрел на экран, где о страхах Лики и слова не было — хоть он и так не сомневался, что напоминать Кисе было не нужно. Что Вишня побаивается больших собак в частных домах, лающих на незнакомцев, идущих мимо, и порой агрессивного деда из четвёртого дома, живущего через два от дома Гены, могли забыть и Зуев, и Меленин — но не Кислов.

Причина злости Кисы сейчас парням была ясна и не ясна одновременно — психовал он из-за Лики, но что именно снова у них случилось, никто не понимал. Мел переглянулся с Геной и, пожав плечами, вышел во двор. В голове парня мелькнул вполне возможный вариант событий, где о причинах очередной драмы Кисы не знала и сама Лика — и от этих их недоговорок Меленин уже не просто устал, а откровенно заебался.

— Чё, котик мой, как дела? Психуешь, что не выспался? — издалека начал Гена, когда они остались вдвоём. Зуев, схватив первую попавшуюся тряпку, стал вытирать пыль с мебели.

— Хуйня дела, — бросил Киса. — Шакира с утра весь мозг выебал со свей алкашкой, — о том, что большую часть работы выполнил далеко не Киса, а Лёша, он умолчал. Как и о причинах, по которым не мог сосредоточиться.

— Ты мне, кстати, чем вы там занимаетесь расскажешь в итоге или как? — убедившись, что Меленин ушёл во двор, тише спросил Зуев.

— Чё ты не знаешь, Гендосина? — ещё раздражённее отозвался Киса, тоже покосившись на Егора через окно. — Стандартная схема в этом Крыму ебучем: ввозят алкашку без документов, типа технические жидкости, сбывают через бар. У Шакиры какой-то чел за границей, особо крупными партиями берёт за копейки, Руслан принимает тут и продаёт с охуевшей накруткой.

— А ты там чё делаешь? Сомелье? — сосредоточенно уточнил Гена.

— Ага, блять, элитный, — огрызнулся он, сметая новую гору песка на совок. — Башку включи, Гендосина — хули я могу там делать? Загружаю, провожу через границу, разгружаю. Иногда вот как сегодня ещё бутылки на складе считаю, типа перед новой поставкой.

— Кисуля, башку надо включить тебе. Ты в курсах, что за такие схемы тоже до пяти лет дают? Реального срока. Это контрабанда. Ты думаешь, тебя Шакира отмажет что ли, если жареным запахнет? — пытаясь заглянуть в глаза Кислова, который сел на табуретку и закурил, быстро заговорил Зуев.

— Ты год в бегах уголовный кодекс учил и щас меня решил впечатлить знаниями? — без особых эмоций поинтересовался Ваня. — Пять никто не даст, а даже если так — чё ж ты мне про реальный срок не рассказывал, когда я твой товар толкал, м? — выдохнув дым, добавил он, смотря на друга.

— Блять, Кис, ты меня щас с Шакировым сравниваешь? — с нескрываемой обидой в голосе не сразу отозвался старший. — Ты мне как брат, сука! А ему ты кто? Он тебя заменит сразу, случись чё, и всё, Вишня будет тебе передачки таскать!

— Причём тут, нахуй, она? — моментально взъелся Киса, пропуская своеобразное признание в братской любви. — Её вообще ебать не должно, чем я занимаюсь! Я тебе ещё раз говорю: мы расстались, всё, точка!

— А чё ж ты тогда бесишься так, если точка? — наседал Гена, для эффекта ещё и подходя к Кислову и нависая над ним, всё ещё сидящем на стуле. — Ещё и ей просишь не говорить.

— Да потому что затрахали вы все меня своими проповедями! — рявкнул Киса, и краем глаза заметил, как на дом обернулся услышавший это Меленин. — Ты сам, блять, без дорожки прожить не можешь, а мне сроками в ебло тычешь? — уже тише, но не менее агрессивно, продолжил он. — Я не даун, чтобы не понимать, куда влез. Я и не хотел влезать, но, сука, это как в болоте — если наступил, значит всё, засосёт нахуй.

— Чё орёте, что случилось? — влетел Меленин, остановившись в дверном проёме и переводя взгляд с одного парня на второго.

— Нихуя не случилось, — бросил Киса, поднявшись со стула. Зуев отвёл глаза и промолчал.

— Ты за Вишней? Она написала, что подъезжает, — недоверчиво спросил Егор, наблюдая, как Киса выходит на улицу.

— Отъебитесь от меня с ней! — снова заорал Ваня, направляясь к сараю и вцепившись руками в волосы. Вскоре он скрылся в постройке.

— Он чё, вешаться пошёл? Зачем ему сарай? — переглянувшись с Зуевым, почти шёпотом, будто Киса всё ещё мог слышать их, заговорил Мел.

— Если вешаться, то там вся крыша трухлявая, она его не выдержит. Иди за Вишней, — Егор кивнул на слова Гены, спешно уходя через двор к остановке.

Обернувшись, Мел увидел, как Гена тоже направляется к сараю, и шумно выдохнул. О чём они говорили, пока Киса не разорался и не привлёк внимание Егора? У Кисы со всеми людьми, кого он называл близкими, связь была особая, с каждым своя, не похожая на другие; Егор этого никогда в Кислове не понимал, но всегда восхищался. Ни лицемерным, ни покладистым Кису было не назвать точно; но то, что с каждым, кого он пускал в свою жизнь, он открывался с другой грани, Егор заметил уже давно, и продолжал в этом убеждаться. Ещё в десятом классе, когда Лика допытывала парней, что они собираются дарить Кисе на день рождения, Егор ответил ей что-то вроде «спроси у его лучшего друга», имея в виду Хэнка, и девушка на это только закатила глаза, ответив, что спрашивает она у всех его лучших друзей. Только Егор сказал это не чтобы она отстала, а потому что до того момента действительно считал, что Боря для Кисы важнее, чем он сам, или чем Гена — и только потом начал замечать, что Кислов просто ведёт себя с каждым из них иначе. Однажды напившись, Мел даже самому Кисе об этом рассказывал — что заметил, как с Борей Киса чаще всего дурачится, проводит время беззаботно — наверное, потому что дружит с ним ещё с детского сада; с Геной советуется в важных вопросах, хоть и в целом делает это очень редко; а с Егором вообще больше молчит и слушает, что на его обычное поведение не похоже — но Егор сто раз убеждался, что Киса действительно всё запоминает, а не пропускает его «пустую», как говорят многие, болтовню мимо ушей. Киса от этих выводов отмахнулся, посоветовав Меленину или пить меньше, или пить больше — в общем, именно в этой кондиции не оставаться.

И сейчас Егор впервые за всю жизнь ни одну из этих сторон Кисы не понимал: даже то, что к перепадам настроения друга он давно привык, не спасало от полной растерянности, вызванной его поведением. Егор не мог только выбросить из головы сцену в квартире Вишнёвых, когда впервые Ваню видел с кем-либо таким ласковым и мягким; и даже себе не мог объяснить, почему был уверен, что именно в этом и кроется вся проблема.

Детали этого чёртового пазла складывались итак неимоверно тяжело; а как только картинка начала вырисовываться, оказалось, что деталей этих вообще не хватает.

«На него вообще никаких рычагов давления, кроме матери, нет!». Если посчитать, сколько раз эту фразу говорили про Кису учителя и завучи в школе, получится трёхзначное число. Но после того, как Лариса совсем погрязла в работе, чтобы иметь возможность жить нормально, и на бесконечные вызовы её в школу ходить просто прекратила, ограничиваясь звонками классному руководителю, фраза, уже вошедшая у педагогов в фонд золотых, стала ненужной. Классе в восьмом все на Кислова уже просто махнули рукой, молясь, чтобы тот ушёл после девятого.

Только Ваня решил остаться, с наглой улыбкой слушая уговоры учителей забрать документы. В аттестате, однако, всё было не так плачевно, чтобы его прямым текстом из школы выгонять — а бредни про ужасающее ЕГЭ, от которого у Кисы должны были коленки трястись, он во внимание не брал. Смирившись, выходки Кислова негласным решением педсовета было принято игнорировать — и педагоги действительно радовались, что количество драк, истерик учителей от его хамства и прогулов сильно уменьшилось, стоило перестать давать ему то внимание, что он получал все прошлые девять лет.

И у Кисы миллион раз было непреодолимое желание назвать их всех быдлом с купленными дипломами — покультурнее, конечно, но смысл вложить именно этот. Потому что мать для него никаким «рычагом давления» не была со времён младшей школы — в осознанном возрасте от её упрекающего взгляда бывало, конечно, стыдно — но в семье Кисловых дольше трёх минут это не обсуждалось. Стандартное «не делай так больше — не буду» и осознание обоими, что это повторится очень скоро, и не более. А вот появление настоящего рычага давления почему-то учителями осталось незамеченным.

Киса даже думал, почему это не берут во внимание — то ли оттого, что учителя давно смирились, что за ним бегала большая часть девчонок всех возрастов, то ли оттого, что на личную жизнь старшеклассников им в целом было всё равно, пока всё оставалось в рамках закона. Только вот Ваня со своим учётом у школьного инспектора не попадал под это описание, и почти что примерная девочка с отцом-полицейским, что внезапно стала водиться с «лодырем и раздолбаем», должна была вызвать подозрения.

Киса и рад был тогда, что его слабость в лице Анжелики Вишнёвой, которая внезапно прекратила быть просто одноклассницей и стала кем-то, кто значит слишком много, чтобы описать словами, осталась незамеченной хотя бы в школе — не сверстниками, конечно, но тем не менее. Зато для всех его близких стала очевидной ещё до того, как он решился признаться Лике в чувствах; а хуже всего, что и сейчас продолжала быть.

От этой слабости нужно было избавляться, Киса это твёрдо решил сегодня, когда увидел её сообщение, что она приедет — опять же, к кому угодно, только не к нему. Но с этими мыслями никак не вязался панический страх её реакции на его участие в схеме контрабанды, раскрыть которую будет охуевше рад её отец. Страх увидеть в её глазах окончательное и полное разочарование в нём и подтверждение избитой фразы — люди не меняются.

Не меняются, даже если очень сильно хотят.

— Ну чё ты распсиховался, а? — мягко спросил в спину Кисы Зуев, пытаясь понять, что тот делает. Заглянув за спину сидящего на стоге сена парня заметил, что тот перебирает гвозди, гайки и шурупы, ссыпанные в одну банку.

— Ты забор чинить будешь или подождёшь, пока он прям на землю ёбнется? — вопросом на вопрос ответил тот, засунув горсть гвоздей в карман штанов и встав в поисках молотка.

— Буду, Кисуль, — поднявшись следом, Зуев вытащил ящик с инструментами и кивнул Кисе. Оба вышли из сарая, направляясь к калитке. Начав работать, парни молчали, пока Гена осторожно не спросил: — И когда следующий рейс с алкашкой?

— Мне чё, блять, график распечатали и выдали? — фыркнул Киса, но уже не так раздражённо. — Когда скажут, тогда и рейс. Вишне реально не говори ничего, иначе я тебе не забор буду колотить, а гроб. Не хватало ещё, чтобы её ёбаный батя влез.

— Она скорее сама в СИЗО поедет, чем настучит на тебя, — нехотя отозвался Гена. Киса и сам это прекрасно понимал, но настоящую причину, по которой скрывает от неё всё это, и под дулом пистолета не назовёт.

Когда Вишнёва пришла с Мелениным и сходу подлетела к парням, Кислов её намеренно игнорировал, не считая сказанного сквозь зубы «здорова». И та это явно заметила, прекращая тараторить про уборку так активно, как начала, и уже без былого энтузиазма убеждала Зуева пойти в единственный сельский магазин за моющими средствами — потому что зайдя в дом, качество работы, проделанной парнями, не оценила.

— О, блять, ревизор, — закатил глаза Киса. — Только в конце явилась — не запылилась и командуешь? — Лика смотрела на него в упор, но он продолжал её показательно не замечать, забивая в доску очередной гвоздь. Девушка не успела ответить, потому что Киса невесело усмехнулся и добавил: — Буквально не запылилась.

— Мы маму из больницы забирали, — дрогнувшим голосом ответила Вишня. — Решила, что лучше явиться к концу, чем не являться вообще.

— Пойдём, ягодка. Он сегодня на всех гавкает, не обращай внимания, — хлопнув Лику по плечу, позвал Гена, бросив напоследок Кислова уничижительный взгляд. Вишнёва отвернулась молча.

— И что это было? — вздохнул Мел, смотря на друга. Голос у него был уставший настолько, что Ваня, изначально планировавший послать его, смягчился:

— Сцена неимоверной любви Вишнёвой к Гендосине, — констатировал он. — Начинаю подозревать, что у неё кинк на торчков, что она так к нему липнет — сначала я, теперь...

— Кис, заткнись, — перебил его Мел. — У неё мать в полуобморочном состоянии, но смогла переругаться с отцом. Охуевший скандал устроила, как только дома оказалась, типа Вишнёв совсем забил на неё. Сам понимаешь, какая теперь там атмосфера, вот Лика и приехала. Я понятия не имею, что опять у вас случилось, но прекрати так вести себя с ней.

Кислов молчал, и Мелу не оставалось ничего, кроме как вернуться к уборке двора. Когда Лика и Гена вернулись с целым пакетом мыломойки, Киса часа полтора следил за Вишнёвой, в надежде выловить её в одиночестве — но Зуев от той не отлипал, обсуждая с ней и болезнь её матери, и пытался поднять ей настроение шутками, и отвлекал какими-то своими историями. А у Кисы скулы сводило от этого, потому что на его месте должен был быть он. И был бы, наверное, если бы снова всё не испортил.

Когда Меленин и Зуев вдвоём понесли четыре пакета мусора к контейнерам, откуда тот вывозили раз в неделю, Лика наконец осталась одна и мыла окно на кухне. Киса подошёл, переминаясь с ноги на ногу:

— Вишня, — начал он, подбирая слова, но девушка обернулась с лицом, не выражающим никаких эмоций:

— Чего? Теперь скажешь, что я окно неправильно мою?

— Чё? — резко ответил Кислов, тут же добавляя: — Бля, я вообще не про это, я хотел поговорить...

— У меня сегодня весь день разговоры, какая я хуёвая, — в разы эмоциональнее перебила Лика. — Отец бы вёл себя иначе, если бы я вела себя иначе, — тряхнув волосами, начала она. — Если бы я меньше показывала характер, если бы я приехала раньше и запылилась, — намеренно выделяя голосом последнюю фразу, отчеканила девушка. — Достаточно разговоров.

Киса уже открыл рот, чтобы ответить, но Вишнёва коснулась беспроводного наушника и музыка в тех заиграла так громко, что Киса даже на расстоянии услышал. Во дворе послышались голоса вернувшихся Егора и Гены.

Разговор действительно был окончен.

* строчка из трека ♫ Звери — Дожди-пистолеты