Часть 31

Я не бегаю.

Самое тупое, что можно было ответить, вылетает изо рта Шастуна, и награда за самый нелепый ответ совершенно честно переходит к Антону. Просто... как можно сказать такой бред? Особенно, учитывая постыдный побег двумя днями ранее прямо в торговом центре. Боже, ужас, ужас...

Арсений, естественно, тоже впадает в недоумение, как и сам Антон, удивлённо вскидывая брови и даже делая шаг назад. Он... он сейчас серьёзно? Попов начинает хмуриться, но даже не успевая сказать и слова, как раздаётся отвратительный смех, оповещающий о том, что кто-то поднимается по лестнице. Шастун благодарит от всей души этого парня или же девушку (потому что смех просто ужасный) за то, что раздался так вовремя. Потому что, собственно, как он должен оправдываться перед Арсением?

Прости, Арс, просто я идиот! Кстати, вполне неплохо. Но Шастун сейчас явно не настроен на разговор, если вообще можно быть готовым к чему-то подобному. И потому Антон поправляет шапку, бросая последний взгляд на Арсения в тёмно-синем строгом пиджаке, и уходит прочь, немного сгорбившись под тяжестью всей ситуации.

Попов застывает, глянув на удаляющуюся спину Шастуна, и вздыхает, поправляя рукой волосы и прикрывая в этот момент глаза. «Чёрт... да что ж ты со мной делаешь?» - пролетает в голове парня вопрос, потому что он знает себя, знает, как уже было. Ни один/ни одна из его бывших не вызывал/не вызывала подобных трудностей. Всё было просто и легко. Возможно, именно поэтому отношения и заканчивались так быстро. Не было никаких препятствий, потому интерес быстро пропадал. Да, именно так. Арсений понимает это только сейчас, в тот момент, когда Антон уходит, оставляя его посреди коридора с вывернутыми наизнанку мыслями. Шастун уходит, а Попов понимает, что он уходит не от него - от своих мыслей, которые разъедают его изнутри так же, как и учителя.

Антон хлопает дверью кабинета так сильно, что та чуть ли не слетает с петель, но это, пожалуй, волнует не так сильно, как то, что спина словно горит от тяжелого взгляда Арсения, провожающего парня до самых дверей в кабинет литературы и русского языка.

- Твою ма... Шастун! - кричит Добровольский, резко подскакивающий на своём стуле от такого громкого звука.

- Простите, - извиняется Антон, но делает это на автомате, даже не осознавая слова, и делает пару шагов к ряду парт, смотря куда-то вниз.

Павел Алексеевич хмурится, но после только фыркает, поджимая губы, и продолжает заполнять какие-то бумажки. Шастун стаскивает с головы шапку, сбрасывает рюкзак с характерным глухим звуком на парту и снимает куртку. Голова начинает болеть, и парень падает за парту, упираясь головой в рюкзак. У него есть ещё пятнадцать минут. Почему бы не вздремнуть?

Школьный кабинет кажется слишком чистым и светлым, но Шастун не обращает на это внимания, оборачиваясь на произнесённое уже знакомым голосом собственное имя. Попов, в чёрной рубашке и потёртых джинсах, стоит перед ним, смотря неестественно синими глазами. Он как будто злится. Это Антон понимает из сжатых кулаков, желваков, проступающих на челюсти, и учащённого, прерывистого дыхания. Таким его видеть страшно, хочется отойти, как-то защититься, но Шастун не может сделать и шага, с замиранием сердца наблюдая за тем, как звереющий на глазах Арсений приближается к нему. Антон сглатывает, когда парень оказывается слишком близко, и вздёргивает голову, стараясь не встречаться глазами с учителем, но все попытки оказываются бесполезными: Попов, схватив пальцами тонкий подбородок ученика, до боли сжимает и поворачивает, заставляя смотреть, тем самым чуть ли не убивая, потому что Антон чувствует, как сердце улетает в пятки.

- Я тебе что говорил? А, Антон? Я предупреждал... - говорит учитель, а потом вдруг резко меняет выражение лица, также меняется и голос, явно не принадлежащий Попову. - Антон, проснись. Шастун!

Шастун дёргается, возвращаясь в реальность, и чуть ли не ударяет затылком Добровольского, замершего над учеником. Глаза начинают болеть от резкого света, а сознание потихоньку начинает проясняться. Вокруг сидят одноклассники, и, видать...

- Как можно спать на уроке? - возмущается Павел Алексеевич, но возвращается за свой стол, не забывая добавить: - Я доложу об этом твоему классному руководителю.

Дима, сидящий рядом, начинает что-то говорить, но Шастун не слушает, лишь обречённо вздыхает, утыкаясь лицом в сгиб локтя. Определённо, Арсений узнает и, конечно же, вызовет его к себе после уроков. Этого избежать не удастся, прекрасно понимает Антон, но находит облегчение лишь в том, что у него будет время подготовиться к моральной экзекуции - ещё целых шесть уроков.

Время, как специально, начинает идти быстрей, и вместе с ним появляется страх. Да, чёрт возьми, Антону страшно идти к Арсению, ведь разговора точно не удастся избежать. Он пересекается с ним в коридорах, но учитель проходит мимо, практически не обращая внимания на ученика. Тем не менее, у Шастуна перехватывает дыхание, стоит ему увидеть знакомые руки в толпе, не говоря уже о ярких глазах, от которых, кажется, можно ослепнуть. Они уже точно отпечатались в черепной коробке и никогда не исчезнут, Антон это знает точно.

Никакие самовнушения вроде «он же не съест тебя» не помогают, и Шастун замирает перед дверью в кабинет английского, стоя в пустом коридоре с быстро бьющимся сердцем в груди. Антон смотрит с ужасом на дверную ручку, словно та прямо на его глазах превращается в змею, и отпрыгивает назад, когда дверь распахивается. Арсений замирает, всё ещё держа ручку на двери, и смотрит на ученика, начиная говорить:

- Антон, а я как раз за тобой, - он отходит, позволяя парню зайти, и закрывает за ним дверь, складывая руки на груди.

Шастун, вдохнув побольше воздуха в лёгкие, смотрит на молчащего, стоящего у двери Арса и открывает рот, из которого тут же вырывается поток слов, на обдумывание которых ушло приличное количество времени.

- Арс, я не знаю, что происходит, почему я так поступаю. Точнее знаю, прости, я просто...

Попов прерывает его одним движением руки и, оттолкнувшись от стены, проходит за свой стол, поворачиваясь к ученику, который начал краснеть и мяться, словно признавался в любви.

- Я не собираюсь давить на тебя. Когда соберешься с мыслями, тогда и поговорим, хорошо? А вообще я хотел поговорить по поводу того, что ты спал на уроке.

- Арсений Сергеевич...

- Постарайся сделать так, чтобы я не слышал больше замечаний в твою сторону, хорошо? - заметив удивлённо вскинутые брови Антона, Арсений усмехается и продолжает: - Я и не собирался тебя отчитывать, глупый, - нежно смеётся тот, улыбаясь. - У всех бывает. Я прекрасно понимаю, все учились. Но только постарайся больше не спать на уроке у Павла Алексеевича. Не хочу больше слушать это «твой Шастун спал на моём уроке!».

Твой Шастун? Что-о-о-о? Мне послышалось?

- Теперь, думаю, ты можешь идти, - произносит Арсений и садится на стул, тут же опуская руки на какую-то папку с бумагами. - Ах, да, сегодня ты приходишь. Тебе нужно заниматься.

Шастун, как громом пораженный, стоит и ещё некоторое время смотрит на учителя, но потом кивает и выходит, прикрывая за собой дверь. Он не давил на меня, не заставлял говорить. Чёрт.

Парень, всё ещё находясь в смятении, отправляется в положенное время на дополнительные. Поднять палец и позвонить в звонок - довольно-таки трудный процесс, но Шастун решается, и скоро перед ним опять стоит уютный, милый Арсений, тот парень, которого Антон поцеловал. И хочет поцеловать сейчас.

Попов закрывает за учеником дверь и, уже по какой-то своеобразной традиции, уходит на кухню. Антон уже чувствует запах чего-то вкусного и с урчащим животом садится на стул в зале, выкладывая из рюкзака тетради и несколько учебников с прочей канцелярией. Арсений ступает мягко, но его всё равно слышно, так что появление учителя в комнате не отвлекает Шастуна от повторения последних пройденных тем. Он что, зря учится, чтобы потом всё забыть и, как говорится, ударить в грязь лицом?

Кружка с дымящимся чаем становится рядом с правой рукой Антона, а тарелка с печеньями оказывается на стопке из учительских книг. Неплохое начало дополнительных, не так ли?

Слышно, как Арсений, стоящий сбоку от стола, дует в кружку и отпивает зеленый чай, а после этого уже говорит:

- Ну что, повторим continuous?

Всё идёт просто прекрасно: Антон повторяет, рассказывает, потом учит новую тему, и вообще забывает обо всём, чувствуя себя «в своей тарелке». Но ровно до того момента, пока живот не начинает предательски урчать, что очень хорошо слышно в тишине квартиры, и Арсений поднимает взгляд на ученика, чуть наклоняя голову и немного хмурясь. Шастун матерится, но, естественно, не вслух и весь сжимается, когда раздаётся скрип ножек отодвинутого стула о паркет. Попов встаёт и некоторое время просто смотрит на парня, уставившегося в книгу, а потом начинает:

- Пошли. Тебе надо поесть, - и, как только Шастун собирается как-то возразить, продолжает: - Не спорь. На голодный желудок ты всё равно ничего не запомнишь, и мы просто потеряем время. Давай, пошли, - на последних словах парень, подхватив Антона под локоть, поднимает, заставляя идти за собой на кухню.

Шастун бросает свои кости, как считает Арсений, на стул, пока учитель накладывает на тарелку еду. Когда тарелка с жареной индейкой и гарниром из овощей опускается на стол перед парнем, тот удивлённо восклицает:

- Я что, в ресторан попал?!

Арсений смеётся, говоря «давай ешь, чудо», и садится рядом с Антоном. Попов не может перестать смотреть на парня, и сердце как будто щемит, когда он смотрит на волосы, кожу человека, сидящего перед ним. Антон замечает и чуть ли не физически ощущает мысли Арсения: «расскажи уже всё!» Последний кусок встаёт в горле, но Шастун проглатывает его, отдавая тарелку и впервые за время занятий смотрит тому прямо в глаза, которые учитель не отводит, не успевает, любуясь этим хрупким ангелом с браслетами на запястьях. Это и позволяет Антону собраться, когда Арсений, поставив тарелку в раковину, поворачивается, намереваясь направиться в гостиную. Антон вскакивает, громко произнося имя Попова, и замирает, смотря на того.

- Давай поговорим.

Арсений кивает, и Антон садится на место. Возвращается и учитель, который, сложив руки в замок, кладёт их на стол, стараясь смотреть на Шастуна как можно нежнее, не желая давить. Антон мнёт руки, кусает губу, и Попов засматривается, ей богу, засматривается, да так, что не сразу замечает, что парень смотрит на него. Шастун, наполнив лёгкие воздухом до максимума, начинает говорить:

- Прости за моё... поведение. Я такой придурок, - сокрушается парень, опустив голову, видимо, для того, чтобы лучше сосредоточиться, но на самом деле лишь бы не смотреть Попову в глаза. - Я просто не знал, да и до сих пор не знаю, как вести себя в подобных ситуациях. В общем, прости. Мне нужно разобраться, поэтому ответь мне: почему ты ответил?

- Тош, ты же не глупый мальчик, - протянув руку к Антону, Арсений дотрагивается до кольца на указательном пальце, соскальзывая на нежную кожу, и чувствует, как парень вздрагивает, борясь с резким порывом отнять руку, прижать к себе и испуганно смотреть на учителя.

- Арс, просто можешь сказать? - перебивает Шастун, неожиданно даже для самого себя осознавая, что поднимает голову и смотрит на учителя, явно ожидая конкретного ответа. Сердце заходится в бешеном ритме, органы начинают гореть, и не получается даже вдохнуть из-за кома в горле. Но вот что-то Антону подсказывает, что он не заплачет, а просто умрёт на месте от разрыва сердца.

Попов смотрит долго, пристально, забираясь в самые дальние уголки души, и Антону хочется поёжиться от этого, но он молчит, сглатывает и тоже не отводит глаз, только не сейчас. Он слишком долго молчит, так, что Антону это кажется вечностью, за которую он умер уже сотни раз, но каждый раз возвращался, попав в гребанный день Сурка.

- Я ответил, потому что ты мне нравишься, - Арсений не отводит взгляда, наблюдая за реакцией ученика, который выдыхает, продолжая смотреть на него с детской надеждой в глазах, - ответил, потому что сам хотел этого, давно хотел, но не мог решиться, потому что не думал, что тебе... нравятся парни.

Шастун замирает, пытаясь понять, что говорить дальше, и Арсений тоже молчит, ожидая ответа, от которого, возможно, зависит всё, окружающее его.

- Мне не нравятся парни, - говорит Антон, и брови Попова удивлённо взлетают вверх, в голове пролетают мысли, строятся картинки, одна хуже другой, которые тут же распадаются на молекулы просто от следующих слов парня. - Мне нравишься только ты, - добавляет Шастун, и Арсений улыбается.

Улыбается так, что Антон сам расплывается в улыбке, чувствует тех пресловутых бабочек в животе, и охает, чувствуя на своих щеках тёплые ладони, а на губах - нежный, долгожданный поцелуй, который так и говорит: «Антон, ты такой дурак!»

Они пытаются заняться английским, точнее, Арсений точно пытается, а вот Антон... Парень не слушает, иногда просто кивает, не отрывая глаз от учителя и расплываясь в улыбке, когда улыбается тот. Это смешно, забавно и мило.

- Вижу, ты явно не настроен на английский, - говорит Попов, и Антон опять кивает, встаёт, в один шаг оказывается рядом со стоящим учителем и целует.

- Разве что только на такой, - дополняет парень, выдыхая в рот Арсения, и тот смотрит в его глаза, такие красивые, и целует снова и снова.

Учебник падает, оставаясь раскрытым лежать на полу, пока Антон, пятясь к дивану, стягивает с себя толстовку, не в силах отстраниться от Попова, который прижимает его к мягкой поверхности всем своим телом, стоит им рухнуть на диван. Арсений подминает парня под себя, раздвигает ноги того коленом, вклиниваясь между ними и нависая над Антоном, не переставая целовать. Шастун кусает губы учителя, чувствует его руки под кофтой, сжимающие бока ученика, и Антону хочется взвыть. Как долго он лишал себя этого! Как долго пытался понять, чего так сильно хотел, а теперь не может даже вдохнуть, потому что язык Арсения... Боже, Антону достаточно только того, что этот язык находится в его рту, а уж что он вытворяет - это совсем другое. Другое, сносящее крышу, заставляющее тихо постанывать от упирающегося в тесные джинсы возбуждения (что? как? боже) и от Арсения, прижимающегося своими бёдрами к его. Антону нужно остановиться, вспомнить, как дышать, потому что если Попов ещё хоть раз потрётся о него бёдрами, он кончит прямо в трусы.

Антон сжимает футболку Арсения, периодически отстраняется, когда лёгкие начинает жечь от нехватки кислорода, и целует опять, мечтая, чтобы это никогда не заканчивалось. И те три часа, что они нежатся в объятиях друг друга, длятся так долго, что Шастун выпадает из реальности, потому что ему так хорошо.

- Арс... мне надо идти, - повернув голову к Арсению, Антон произносит и уже сам жалеет, что эти слова сорвались с его языка.

- Куда это? - сильнее прижимая за плечо парня к себе, Попов хмурится. Желания отпускать это чудо совсем нет.

- Я как бы дома живу, - смеётся Антон, и Арсений всё ещё намерен не отпускать парня от себя.

- Оставайся, - через несколько секунд тишины, которую прерывает лишь тиканье часов, висящих на стене, Арсений прижимается губами к макушке Антона, прижавшегося головой к его груди.

- Мне надо переодеться, да и учебники поменять на завтрашний день.

- Я отвезу завтра утром тебя домой, а потом мы поедем в школу. Как тебе? - Антон молчит, пожимает плечами, и, когда открывает рот, то из него вырывается лишь «э-э-э», которое тут же прерывает Арсений. - Молчание - знак согласия, - Попов целует парня, чувствует, как тот улыбается в поцелуй и обхватывает его шею руками. Арсению даже кажется, что всё вдруг становится цветным, радужным, проблемы исчезают и остаётся лишь этот ангел, которого он не может обидеть.

Они засыпают в его спальне, как это уже было пару раз, но перед этим ещё полчаса целуются, пытаясь насытиться, но в то же время понимая, что это невозможно. Антон засыпает быстро. Рядом с Арсом он всегда засыпает быстро. Стоит просто почувствовать, как рука обхватывает талию и горячая грудная клетка касается спины, как глаза парня смыкаются, но улыбка всё же не покидает лица.

Попов засыпает чуть дольше, но теперь то чувство тревоги, страх ночного звонка, разбивающего сердце, уже не холодит душу, немного отпускает, и Арсений впервые за три месяца засыпает дыша спокойно, без вечного страха, ставшего частью его жизни. Становится легче, а всё благодаря этому светловолосому парню с множеством браслетов на руках и колец на пальцах, с искренней улыбкой и сияющими глазами. Благодаря этому ангелу, которого он сейчас прижимает к себе и клянётся, что не отпустит, не позволит уйти, оставив его одного на этой холодной кровати.

Перед самым моментом, как погрузиться в сон, Арсений понимает, что приобрёл ещё одну слабость, ещё один страх. Страх того, что в этой квартире никогда больше не зазвучит голос Антона, что самого Антона просто кто-то вычеркнет из его жизни, оставив зияющую рану в сердце, превратив то лишь в кусок мышцы, перекачивающей кровь. Боязнь того, что он никогда не прикоснётся к мраморной коже, не дотронется до мягких волос и не поцелует самые мягкие губы в мире. Он просто боится остаться... один.