40

– Это мое дело, отец, – наконец сипло ответила девушка.

И вжала голову в плечи.

– Твое, значит? Твое?!

От грохота его голоса задрожали вазы на полках.

– Мое, – выдохнула она.

Его рука пролетела прямо рядом с ее лицом. Мэр просто замахнулся, но не ударил.

– Значит, мое дело – проучить тебя и дождаться, пока ты сознаешься. – Он убрал руки в карманы брюк и зашагал взад-вперед по гостиной. – Никакого телефона, никакого компьютера, никакого интернета, пока ты не научишься думать! – Мужчина замер и искоса посмотрел на дочь. – Не ожидал от тебя такого, не ожидал. Ты меня разочаровала, Валентина!

Девушка зажмурилась, не позволяя слезам течь. Но они предательски хлынули горячими тонкими ручейками.

– Убирайся! – рявкнул он.

Мачеха многозначительно промолчала.

Валя расправила плечи, выдохнула и пошла к себе. Она решила уйти с достоинством, не опуская головы.

Телефон и ноутбук действительно забрали. Всё, что Валя успела сделать, это выключила гаджеты, чтобы никто не мог их включить, разблокировать и просмотреть сообщения. Она не хотела, чтобы отец обнаружил эсэмэс от Егора и взбесился еще сильнее. «Пусть лучше думает, что я бунтую, чем гуляю с парнем», – решила она. Так было безопаснее для всех.

Роза пошарила в ее сумке, не нашла там ничего интересного или провокационного, собрала все электронные устройства и молча вынесла из комнаты. Ужин девушке подали прямо в комнату. Яна не стала с ней разговаривать, жестами показала, что их могут подслушивать.

Вале было очень больно. Не из-за того, что с ней обошлись как с ребенком, и не из-за того, что она вдруг стала изгоем в собственном доме. А из-за того, что она ощущала себя собачкой, у которой пытались выработать условный рефлекс.

Будешь делать не так, как нам надо, – лишим всего: и свободы, и общения, и элементарного уважения. И это оказалось обиднее всего. С ней не пытались поговорить о том, почему это произошло или что она чувствовала, никто не собирался разбираться в проблеме. Взрослые просто корректировали ее поведение единственным доступным им способом – давлением.

Когда за мачехой закрылась дверь, Валя упала на постель и разрыдалась. Теперь они с Егором не увидятся. Осознавать это было невыносимо. Она не могла даже позвонить ему и сказать, что у нее все хорошо. Но разве это хорошо? Что, блин, хорошего в том, что ты не имеешь голоса и не являешься хозяином своей жизни?

Да, она пропускала занятия. Но разве у нее был выбор? Они сами сделали всё, чтобы Валя не могла видеться с друзьями в свободное время. Они ограничили круг ее знакомых до тех, кто был им полезен и удобен, сами установили рамки и стали диктовать, с кем дружить и чем заниматься в свободное время, так?

Значит, она не виновата в том, что прогуливала занятия в академии. Если бы ей давали хотя бы несколько часов в день, чтобы проводить их по своему усмотрению, учеба не пострадала бы. А теперь всё так плохо. Теперь Валя не могла жить без этого парня, думала только о нем.

Она уткнулась в подушку и услышала собственный стон. Девушке было так плохо, что она разрыдалась в голос. Ей хотелось убежать, броситься к нему навстречу, сказать, что ей плевать на все запреты, но… страх перед отцом стал еще сильнее, чем прежде.

Теперь Валя видела гнев в его глазах, могла осязать его физически, и у нее тряслись поджилки от одной только мысли, что придется его ослушаться.

У них с Егором не было будущего. Нужно смириться и забыть. Про него, про их поцелуи, про их поездки на мотоцикле. Забыть и не вспоминать, что однажды она смотрела в глаза другого человека, будто ныряя в глубины зеркала, и чувствовала, как замирает сердце от счастья. Не вспоминать…

Ночью у нее поднялась высокая температура. Валя стонала в бреду, дрожала, потела, снова дрожала, кутаясь в мокрое от пота тонкое одеяло. Она ощущала, что голова нагрелась так сильно, что готова была вот-вот лопнуть, но никак не могла проснуться. Только хрипло дышала, глотая пересохшим ртом воздух и всё звала его на помощь.

А он не пришел.

Утром температура не спала. Обеспокоенная мачеха вызвала доктора. Сквозь сон Валч слышала, как отец, меряя шагами комнату, ругал ее за неосмотрительность: «Шаталась где-то, простыла!» И чтобы не слышать этих слов, девушка отключалась.

Какие-то таблетки, вода, бульоны, причитания… Градусник каждые два часа. Новые наставления врача. Валя не помнила толком этот день. Она не отзывалась на свое имя, не поворачивалась и не открывала век. Лежала, стиснув зубы, и понимала одно: они с Егором больше не увидятся. Нет никакой возможности. Тотальный контроль, слежка, угрозы…

Нет, она не могла смириться с таким положением дел. И температура упорно поднималась вновь.

– Сорок! – недовольно озвучила мачеха в очередной раз.

Вызвали «скорую».

– Нужно госпитализировать.

– Не поеду, – выдавила из себя Валя и уткнулась в подушку.

Ей поставили какой-то укол.

– Оставьте меня в покое, – попросила девушка.

Так прошел второй день.

Ночью, когда в комнате стало тихо, она почувствовала, что стало легче. Села на кровати и стала всматриваться в темноту. Голова кружилась, тело еще было слабым, но Валя встала и, пошатываясь, направилась к балкону. Распахнула дверь. Никого, только ветер.

Однажды такая же темная ночь уже изменила ее жизнь. Зачем все это было нужно? Не просто так ведь, да? Наверняка их встреча в тот день должна было что-то значить.

Тогда небо было таким же черным, как сейчас. И тоже набежали тучи. Валя сделала шаг и вышла на балкон. Подошла к ограждению, уперлась в него руками, посмотрела вниз.

Столько всего изменилось, а она помнила их встречу, словно та состоялась вчера. И ей так сильно хотелось сейчас увидеть Егора, что она имела глупость думать, будто он примчится к ней сюда в такой час.

Нет, ему нельзя рисковать. И так даже лучше. Ведь их пути должны разойтись.

Валентина присела и навалилась спиной на ограждение. В воздухе запахло дождем. Она посмотрела в беззвездное небо. Совсем недавно оно не казалось таким бездушным и холодным. Девушка задумалась, что она чувствовала бы, если Егор был с ней рядом? Стала бы счастливой до помешательства? Может быть. Но думать так неправильно. Ей нужно стать такой, какой она была до их встречи. Ей снова нужно стать прежней Валей

Было ли это возможно?

Прошло еще несколько дней. Девушка окончательно выздоровела, стала выходить из комнаты. Всё забылось – и чувства, и переживания, и цели, которые когда-то руководили ее поступками.

Черт! Конечно же, нет! У нее не получится забыть его, даже если ей пересадят мозг другого человека. Яркие воспоминания, эмоции, чувства непременно откликнулись бы в сердце, нашли бы путь к ее разуму и выбрались наружу! Она просто изнывала от тоски, но старательно прятала эти переживания под маской равнодушия.

Безразлично смотрела в тарелку за ужином и не могла заставить себя съесть ни крошки. Отстраненно поддерживала разговоры за столом и сухо отвечала на вопросы. Апатично лежала на кровати и смотрела в потолок, не находя для себя мотивации, чтобы дышать, говорить и жить дальше. Она словно впала в анабиоз в ожидании чего-то, что дало бы ей сигнал к пробуждению. Думала, думала, думала о нем, снова думала и мечтала, что он тоже думает о ней.

Это был пятый день их разлуки. Или шестой? Седьмой, десятый? Честно, она уже не понимала. Точно вечность прошла в этом тягостном однообразии.