Эпилог

Она не помнила, как он упал.

Не помнила звука удара.

Не помнила лица Таноса в тот момент.

Даже собственного крика — если он был.

Всё было слишком светло.

Слишком тихо.

Но именно эта тишина осталась с ней.

Не улетела по тросу.

Не взорвалась с бетонной платформой.

Не стерлась, как номер на форме.

Она осталась.

И поселилась в ней.

Ки Хун умер за пять минут до спасения.

Пять минут. Смешная цифра.

Ровно столько, сколько нужно, чтобы человек принял решение,

и столько же — чтобы его пожалеть.

Если бы они подождали.

Если бы он подождал.

Если бы Танос не посмотрел на неё тогда, как на мёртвую.

Если бы...

Она представляла, как Ки Хун стоял у самого края.

Не глядя вниз — только внутрь.

И видел там не свободу, а чёрную тишину.

И понял: он уже наполовину мёртв.

А теперь — целиком.

Иногда ей казалось, что он всё ещё рядом.

Когда вокруг становилось слишком тихо — тише, чем может выдержать живой человек —

она слышала, как он вздыхает.

Иногда — за спиной.

Иногда — внутри.

Он был последним, кто ушёл.

И первым, кто действительно освободился.

***

Девочка росла.

Без имени.

Иногда Чжон-Хи смотрела на её лицо и будто слышала внутри себя:

«Тебя зовут...»

но не доходило до слов.

Имя — это признание.

Что ты мать.

Что ты выжила.

Что ты жива.

А она не чувствовала себя ни матерью, ни живой.

Иногда — вообще никем.

Имя, которое дал Танос — Вива —

было слишком острым.

Словно алый шов на белом.

Слишком громкое для такой тишины.

Она не называла девочку.

Просто маленькая. Иногда — ты.

Психотерапевт говорил: «вам нужно время».

Врачи — про ПТСР.

А она просто хотела, чтобы в голове стало чуть-чуть тише.

Чтобы снова захотелось проснуться.

Он пытался.

Три дня держался.

Руки дрожали. Комната казалась гробом. Язык — как наждачка.

На четвёртый — сорвался.

В аптеке спросили:

— Что вы ищете?

Он ответил:

— Тишину.

А потом — снова всё.

Пустая квартира.

Вены под кожей — как дороги, по которым он возвращался обратно.

В зеркале — не лицо. А номер. №230.

Он искал её.

Однажды дошёл до её улицы.

Постоял под окном.

Не позвонил.

Развернулся.

Ушёл.

Он думал, победа даст свободу.

А получил только — отсрочку.

***

Комната №1. Чжон-Хи.

— Имя?

— Ким Чжон-Хи.

— Номер?

— Двести двадцать два.

Пальцы на коленях. Белые. Сжатые.

Губы — в шов. Глаза — в стол.

Ответы — с боем, как будто через швы, как будто через боль.

— Как вы туда попали?

— Я... не знаю.

— Кто отдавал приказы?

— Громкоговоритель. Маски. Я не видела лиц.

Щелчок ручки. Бумага. Чернила. Холод.

Пациентка дезориентирована. Эмоционально лабильна.

Подозрение на ПТСР. Медикаментозное наблюдение рекомендовано.

Подпись: неразборчива.

Печать: красная. Ещё тёплая.

Комната №2. Чхве Су-бон.

— Имя?

— Чхве. Су-бон.

— Номер?

— А вы сами не видите, блядь?

Сухо. Глухо. Без страха.

— Как началась игра?

— С пощёчины. Я проиграл. Подписал.

— Где держали?

— В ангаре. Спали в ряд. Если один кричал — слышали все. Даже те, кто делал вид, что спит.

Следователь наливает кофе.

Пытается быть мягче, чем надо. Ошибка.

— Вы видели организаторов?

— Каждый день. В масках. Цирк, а не допрос.

Молчание. Потом — всплеск.

Кофе — в лицо.

Бумаги летят. Печать слипается. Чернила текут.

— Хотите пробу крови? Я вам её сдам.

— Вы, блядь, спрашиваете про меню?!

— Вы — ебанутые.

Заключение: угроза следствию. Повторный допрос через 72 часа.

Подпись: офицер Нам.

Архив Interpol.

***

Конечно, деньги. Как без них.

Они пришли слишком быстро.

Как будто не опоздали. Как будто их уже ждали.

Как будто кто-то в системе заранее поставил галочку: этот — выжил.

Чёрный конверт.

Без адреса. Без печатей.

Золотая линия по краю — будто нож.

Внутри — карта. Холодная. Без имени. Только номер.

Тот самый. Под которым ты умирал.

Под которым Ки Хун остался на платформе.

И записка:

«Поздравляем.

Пароль для активации — ваш игровой номер.»

Он рассмеялся. Глухо. Хрипло.

Ударил картой по столу.

Потом бросил её в угол и смотрел.

Как будто на змею, которая решила его не жалить. Пока.

А она — не смеялась.

Конверт выпал у неё из рук в детской палате.

Девочка спала рядом.

Она смотрела на карту, как на чёрную яму, из которой никто не возвращается.

Имя, которое он когда-то прошептал — Вива —

теперь отзывалось в груди ожогом.

Она всё ещё не назвала её.

Ни одно имя не звучало правдиво.

Ни одно не звучало, как жизнь.

***

Воздух был сухой, как бумага, и пах чем-то чужим — пылью, электричеством, горячим асфальтом и невысказанными словами.

Он вышел из перехода, покачиваясь на ногах, словно ветер в нём запутался и не знал, куда дуть. На нём была куртка не по сезону, под глазами — тень бессонницы, а под курткой — ничего. Пустота, выгоревшая добела.

И тут — она.

Не с той стороны, где ожидаешь. Не по звуку. Просто появилась, как фантом, как призрак, приземлившийся точно перед ним. Лоб в лоб.

Они замерли.

Её глаза — те же. Глубокие. Тёмные. Настороженные, как у человека, который научился спать с открытыми веками. Руки лежали на ручке коляски. Дрожали. Почти незаметно — как тонкая проволока, по которой идёт ток.

Он опустил взгляд: лицо — руки — ребёнок — и... ботинки.

Едва слышно, с хрипотцой, он выдохнул:

— Those shoes...

Пауза. Затем:

— You still wearing funny shoes, princesa.

Она не ответила. Не улыбнулась. Даже не вздрогнула. Только взгляд упал — вниз, к асфальту, к линии тени, которая разделяла их, как черта между прошлым и настоящим.

Они стояли.

Молча.

Словно знали: стоит сказать хоть слово — и всё рухнет.

Не бетон. Не небо.

А та странная тишина между ними, в которую они несли всё, что не сказали там, внутри.

Он думал:

«Если сейчас обернётся — я скажу. Я скажу, что не спал. Что слышал, как ты плакала. Что видел, как ты дрожала ночью. Что не мог забыть. Что не хочу, чтобы ты исчезла.»

А она думала:

«Если он шагнёт ближе — я окликну. Я скажу, что помню, как он держал нас. Что не чувствовала веса — только тепло. Что его голос до сих пор со мной.»

Он посмотрел на неё в последний раз — так, будто что-то сказал, но без слов.

И прошёл мимо.

Не ускоряясь. Не оглядываясь. Просто — ушёл. Туда, где город растворяет лица, стирает запахи и забирает всё, что ещё может болеть.

Она осталась.

Постояла секунду — и толкнула коляску вперёд.

Словно всё произошло не с ними. Не в этой жизни.

Вдалеке, где-то у подземного перехода, раздался щелчок.

ddakji.

Голоса. Шум. Люди.

— Господин, хотите попробовать еще раз?

И кто-то, снова, где-то,

соглашается на игру.

Круг снова замкнулся.

Цикл — запускается снова.