Глава 22: Тысяча лет до твоего рождения (Часть 1)

Одышка. Кислород — как колючая проволока, она пытается заглотить его, вгрызается в воздух, но легкие только горят. Слюна вперемешку с железом, вязкая, красная — на серый бетон. По бедру ползет теплое, липкое — мерзко, но ей плевать. В голове стерильная белизна, короткое замыкание. Она не помнит, что было секунду назад. Кадр вырезан.

Наоя стоит над душой, поправляет складки на штанах — холеный, сука, идеальный. На брюках пыль, и это единственное, что в нем сейчас бесит. Его улыбка выедает сетчатку глаза.

— А я говорил. Будет хуже.

Он лыбится, воздух вокруг начинает вибрировать, гудеть низким, тошнотворным фоном. Энергия Яроми больше не течет — она кипит.

— И давай без фокусов, — он морщится, чувствует, что пространство вокруг сбоит.

Ясно. Слишком ясно. Внутри Анами кроваво-красные вспышки, салюты из чистейшего унижения и пустоты, которая наконец-то начала заполняться проклятой энергией. абсолютной формой её истинной силы. Чернильные линии проступают на коже — жадно, быстро, как трупные пятна разрастаются лозой по фарфоровой коже. Зенин дергается, ловит взглядом её оскал. Зубы в крови. Взгляд — не её. Это не девчонка перед ним. Это что-то из эпохи, где людей ели на завтрак.

Воплощение Короля? Херня какая-то. Наоя привык ломать, он не привык, что ломают его. Он давит из себя смешок, хочет взять ситуацию за горло.

Не успевает.

Хруст челюсти. Глухой, сочный удар. Она вложила в этот кулак свою беспомощность и чужую, древнюю ярость. Его голова отлетает назад, зубы лязгают. Она ударила его. Сама.

Наоя впечатывается в стену, затылок выбивает крошку из бетона. Он не падает — техника «Кадровой проекции» держит его тело в узде даже в шоке, но глаза... в них впервые плещется не похоть, а чистое, незамутненное недоумение. Он касается пальцами лица, там, где кожа уже наливается сливовым, и сплевывает выбитый зуб.

— Сука... — выдох вместе с кровавой взвесью.

Анами не слышит. Её ведет.

Костяшки на правой руке разбиты в хлам, но боли нет. Есть только жгучий зуд татуировок, которые вгрызаются в мясо. В глазах двоится. Мир подвала плывет, превращаясь в золотое марево. Запах пыли сменяется густым, приторным ароматом благовоний и паленого мяса.

«Смотри», — голос Сукуны в черепной коробке.

Наоя не просто взбешен — он раздавлен этим ударом. Его идеальный мир, где он — вершина эволюции, треснул вместе с челюстью.

— Тварь... — шипит он. Пальцы складываются в печать. Быстро. Слишком быстро. — Расширение территории: «Дворец Луны в Сплетении Глаз».

Мир вокруг Анами замыкается. Подвал всасывает в бесконечную кинопленку. Миллиарды кадров, каждый из которых — ловушка. Если она дернется не так — её тело превратится в фарш на клеточном уровне. Наоя стоит в центре этой безумной анимации, его проклятая энергия давит, как многотонный пресс.

Наоя не просто злится. Он в бешенстве. Его лицо — его главная гордость, его визитная карточка высшего сословия — горит от унизительного удара. Сплюнув кровь на чистый пол, он смотрит на Анами так, будто она — плесень, посмевшая зацвести на его ботинке.

— Ты сдохнешь здесь, — он делает шаг. Один кадр. Один взмах.

Но у Анами внутри не страх. Там — цунами. Техника Яроми, подогретая кровью Сукуны, вырывается наружу без её приказа. Она не умеет ставить Территорию, но она умеет пожирать.

— Подавись, — выплевывает она.

Её техника бьет в его Территорию изнутри. Кровь Анами, насыщенная древним злом, начинает разъедать кадры Наои. Происходит сбой. Глюк. Двадцать четыре кадра в секунду превращаются в бесконечный кровавый шлейф.

— Ошибка природы, — шипит он, и воздух вокруг него начинает сворачиваться в тугие узлы. — Я хотел оставить тебя целой для своих нужд, но, кажется, тебе больше пойдет роль мясного фарша.

Анами его не слышит. У неё внутри — ядерный реактор, который пошел вразнос. Проклятая энергия Яроми, до этого момента лишь скулившая под гнетом страха, вдруг почуяла вкус «королевской» крови. Крови Сукуны, что спала в ней коротким сном.

— Пошел... ты... на хер! — выкрикивает она.

Вместо того чтобы подстраиваться под ритм Наои, Анами делает то, чего не ожидает ни один маг. Она вскрывает собственные вены. Буквально. Кровь бьет из её предплечий не струями, а черными, вязкими плетьми. Гематофагия вступает в конфликт с законами Территории.

Черная кровь Анами влетает в золотые кадры Наои, как чернила в чистую воду. Происходит резонанс. Техника «Кадровой проекции» пытается оцифровать кровь Яроми, но та слишком древняя, слишком тяжелая. Пространство начинает искажаться.

Кадры Наои начинают прокручиваться назад. Десять лет. Сто лет. Пятьсот. Тысяча.

— Что за... — Наоя замирает, его идеальная Территория идет трещинами, сквозь которые пробивается запах паленого дерева и сырой земли.

Анами чувствует, как её сознание выдирают из черепа. Это не боль, это полное растворение. Её «Я» размазывается по оси времени. Она видит испуганное лицо Наои, который внезапно становится прозрачным, и в следующую секунду её реальность схлопывается в точку.

Удар. Она падает на колени. Анами чувствует, как под коленями хрустят сухие ветви и лепестки сакуры, утонувшие в грязи.

Она поднимает взгляд. Небо над Хэйан-кёСовременный Киото. — это разлитая желчь, перемешанная со сгустками венозной крови. Солнце висит тусклым, выцветшим бельмом за пеленой дыма. Горизонт изломан черными зубьями сосен, которые впиваются в багровое марево.

Каждая крупица кислорода несет в себе запах гари от сожженных деревень и приторный, тошнотворно-сладкий шлейф гниющего мяса, который не может перебить даже аромат хвои. Сакуры стоят голыми, их ветви скрючены в агонии, а с коры стекает смола, подозрительно напоминающая сукровицу. Ни птиц, ни сверчков. Только глухой, утробный треск пожарищ где-то за холмами, напоминающий рокот огромного зверя, который затаился в этой проклятой зелени.

Анами чувствует, как этот мир проникает в неё через поры. Она смотрит на свои руки в золотых оковах и понимает: природа Хэйан-кё не знает пощады. Здесь всё либо ест, либо оказывается съеденным. И судя по кровавому подолу её кимоно, она уже начала свой первый прием пищи в этой эпохе. Красиво? Да. Так красиво, что хочется выцарапать себе глаза, чтобы больше не видеть этого величия, построенного на костях.

— Долго ты собираешься валяться в грязи, Масако?

Голос — рокот обвала в горах. Тяжелый, вибрирующий, пропитывающий самый воздух.

— Или ты решила, что твои глаза снова могут врать мне? — он щурится, и Анами чувствует, как в груди Масако сердце делает лишний, болезненный удар. — Вставай. Ты обещала мне развлечение. Если твоя Гематофагия — это всё, что осталось от величия Абэ, я скормлю тебя своим псам.

Она не в своем теле. Она в теле той, с кого всё началось. Тысячу лет назад. В эпоху, где кровь была единственной валютой.

— Ты... — выдыхает Анами, и её голос звучит ниже, взрослее.

— Я, — усмехается Король Проклятий, спрыгивая с горы мертвецов. Он подходит вплотную, его огромная тень накрывает её полностью. — Показывай, Яроми. Показывай, за что я еще не стер твой род с лица земли.

Он дергает её вверх. Ноги Масако не держат, Анами качается, мир перед глазами — пьяная карусель из розово-багрового заката. Лепестки сакуры липнут к окровавленному шелку, пепел забивается в ноздри. Запах... господи, этот запах. Сладкая вонь разложения, перемешанная с дорогими благовониями.

— Бесполезный товар, бесполезная жена и бесполезный маг, — его голос бьет в виски. Сукуна усмехается, впечатывая пальцы в её подбородок. Хватка такая, что кости ноют от боли. — Красоты у твоего клана не отнять, но ты меня не проведешь мордашкой. Мне кровь нужна. Кровь Клана Абэ и духа смерти. Так ваш род и появился.

Анами пытается сфокусироваться. В её реальности Наоя Зенин рассуждал о её «чистоте», а здесь Король Проклятий говорит о ней как о порождении некрофилии и магии.

— Отвали... я ничего не знаю! — вскрикивает она, и голос Масако звучит надломлено, хрипло.

— Ах, как интересно, дорогая. Думаешь, я в это поверю?

Сукуна наклоняется ближе. Его лица — это живой кошмар, застывший в ожидании. Он вдыхает запах её кожи, и Анами чувствует, как её собственное сердце... нет, сердце Масако... делает предательский кульбит. Оно бьется о ребра в безумном ритме. Дикое, больное обожание.

Она ненавидит его. Она боится его до судорог. Но тело, эта проклятая оболочка Яроми, тянется к нему, как растение к черному солнцу. Гематофагия — не техника. Это их общая цепь.

— Гематофагия — это твой долг, — шепчет он ей прямо в губы, обдавая жаром и запахом железа. — Ты обещала мне мост. Ты обещала, что твоя кровь станет моей силой, а мой дух — твоим зрением.

Он резко отпускает её лицо и хватает за запястье, там, где бьется пульс.

— Посмотри вокруг, Масако. Это всё — ради тебя. Весь этот пепел, все эти трупы магов, что пытались тебя спрятать. Ты — сосуд. Так наполни же его.

В голове Анами вспыхивает догадка. Гематофагия в эпоху Хэйян — это не просто «пожирание крови». Это способ передачи проклятой энергии через ритуал, который больше похож на медленное убийство. И Сукуна ждет, что она сейчас вскроет реальность этой кровью, чтобы он мог пойти дальше.

— Я не она... — выдыхает Анами, чувствуя, как татуировки на её руках начинают светиться багровым, отзываясь на его близость. — Я не Масако!

Сукуна замирает. Его глаза сужаются. Он медленно проводит языком по клыкам.

— Вот как? — в его голосе появляется опасная нотка интереса. — Значит, внутри моей маленькой Яроми поселился кто-то другой? Кто-то из будущего?

Он смеется. Громко, страшно, распугивая воронье над горой тел.

— Ну что ж. Тем интереснее будет вытрясти из тебя правду.

Он толкает её спиной на груду тел, и Анами чувствует, как под ней прогибаются мертвые руки тех, кто когда-то был её семьей. Сукуна скалится, его когти задевают кожу на шее Анами. Но он не успевает сделать следующий шаг — из теней разрушенного храма выступает фигура в белоснежном кимоно.

— Мой лорд, — голос Урауме звучит как хруст льда под сапогом. — Жертвенный алтарь остывает. Вы собираетесь закончить с этой женщиной сейчас или мне подать её позже, когда её страх достигнет нужной кондиции?

Сукуна не оборачивается, он продолжает сверлить Анами взглядом всех четырех глаз.

— Подожди, Урауме. У нашей Масако сегодня гости. В ней засел паразит из времен, где мир пропах слабостью.

В тени колонны мелькает еще один силуэт. Невысокий мужчина с тонкими чертами лица и странным шрамом, опоясывающим лоб. Он прикрывает рот веером, но глаза светятся нездоровым, научным любопытством.

— О, неужели это сработало? — Кэндзяку делает шаг ближе, игнорируя горы трупов под ногами. — Кровь Яроми действительно стала проводником? Какая ирония. Тысячу лет я ждал этого момента, а он наступил в теле жалкой девчонки, которая даже не знает, как вызвать собственное проклятие.

Анами чувствует, как её зажимают в тиски. С одной стороны — бог смерти Сукуна, с другой — ледяной фанатик Урауме, а за ними — кукловод, который, кажется, и спланировал её рождение в будущем.

— Ты... — выдыхает Анами, глядя на Кэндзяку. — Ты это устроил.

— Мы все приложили руку, дорогая, — Кэндзяку улыбается, и в этой улыбке нет ничего человеческого. — Сукуне нужна была сила, мне — эволюция. А тебе... тебе просто не повезло родиться Яроми.

Сукуна едва заметно косится на Кэндзяку. В этом взгляде — обещание скорой и болезненной смерти, если тот не замолкнет. Король не любит, когда ему напоминают о планах. Он любит только свою власть.

— Проваливай, мозг, — бросает Сукуна, даже не оборачиваясь. — Урауме, приготовь её. Но не для еды.

Урауме склоняется в глубоком поклоне, и Анами чувствует, как воздух вокруг неё начинает покрываться ледяной коркой. Иней оседает на её окровавленных рукавах. Кэндзяку лишь тихо смеется, растворяясь в тенях разрушенного святилища, словно наваждение дурного сна.

Сукуна снова переводит взгляд на Анами. Он делает шаг вперед, сминая под ногами чьи-то пальцы.

— Значит, ты из будущего, — он приседает перед ней на корточки, так что их лица оказываются на одном уровне. — Мальчишка Итадори... мой сосуд. Ты любишь его, да? Этой жалкой, человеческой любовью, от которой несет кислым потом и слезами.

Он внезапно хватает её за волосы, наматывая пряди на кулак, и тянет на себя. Голова Анами закидывается, обнажая горло.

— А знаешь, что самое забавное, маленькая Яроми? — его голос падает до шепота, от которого по коже бегут искры проклятой энергии. — Масако тоже любила. Она думала, что её «Гематофагия» — это дар. Она надеялась, что если отдаст мне свою кровь, я пощажу её никчемный клан.

Он проводит свободным когтем по её животу, прямо через шелк кимоно.

— Она ошибалась. Я вырезал их всех у неё на глазах. И знаешь, что она сделала потом? Она поцеловала мои руки, испачканные в крови её братьев. Вот она — истинная природа твоего рода. Вы — паразиты. Вы обожаете того, кто вас уничтожает.

Анами хочет плюнуть ему в лицо, хочет закричать, что она не такая, что Юджи — другой. Но тело Масако... оно предаёт её. Живот сводит от жуткого, тягучего возбуждения, а сердце бьется в экстазе от близости этого монстра.

— Ты пахнешь им, — Сукуна вдыхает запах её волос, и его нижняя челюсть едва заметно подрагивает. — Но в твоих венах — мой яд. Ты здесь, потому что круг замкнулся. Я сломаю тебя здесь, в эпохе Хэйян, чтобы через тысячу лет ты проснулась в своем времени уже мертвой внутри. Чтобы, когда ты посмотришь на своего Итадори, ты видела только меня.

Он резко толкает её на залитый кровью пол.

— Урауме! — рявкает он. — Начинай ритуал связи. Я хочу видеть, как это будущее вытекает из неё по капле.

Анами понимает: сейчас начнется то, что сделало её род проклятым. Ритуал, который свяжет её душу с Сукуной навечно. И Наоя в будущем — лишь отголосок этой боли.

— Не надо... — шепчет она, отползая назад.

Но Урауме уже рядом. Ледяные иглы вонзаются в её запястья, пригвождая руки к полу.

— Не дергайся, — бесцветно произносит слуга Сукуны. — Масако терпела. И ты стерпишь.

***

Холод камня пробирает до костей, вгрызается в босые ступни. Масако идет по бесконечному коридору резиденции Яроми. Здесь, при дворе императора, тишина стоит такая, что слышно, как оседает пыль на шелковых ширмах. Стены пропитаны сандалом.

Пол под ногами кажется липким. Кровь? Нет, просто влага и морок этого проклятого дома.

Глава клана Яроми, её отец — правая рука императора, человек, чей шепот решает судьбы провинций. Она пробирается к тяжелым дверям, за которыми решается её ценник. Масако — будущая жена «великого человека», чьё имя заставляет магов ломать свои печати от ужаса. Сукуна Рёмен.

Она прижимается ухом к резному дереву, затаив дыхание. Внутри — три голоса. Отец, император и тот самый странный монах со шрамом на лбу, Кэндзяку.

— Она готова? — голос Кэндзяку звучит шероховато.

— Моя дочь — чистейший сосуд, — голос отца дрожит от скрытой гордости и паники. — Кровь Яроми в ней достигла пика. Она видит смерть прежде, чем та коснется живого.

— Мало просто видеть, — обрывает его император, и Масако чувствует, как по ту сторону двери нависает тяжесть власти. — Сукуне не нужна ясновидящая. Ему нужен «мост». Гематофагия — это не дар предсказания. Это проклятый симбиоз.

Масако замирает. Гематофагия. Слово липнет к губам, она неосознанно шепчет его, смотря в створку двери.

Она приникает глазом к узкой щели между резными створками из темного кедра. Внутри зала царит полумрак, рассекаемый лишь неровным светом высоких свечей, чьё пламя дрожит от каждого выдоха присутствующих. Взгляд Масако мечется, цепляясь за детали.

Она видит спину отца — прямую, неестественно напряженную, его дорогое шелковое кимоно с гербами клана Яроми. Напротив него, в самом центре круга света, сидит Император. Но Масако смотрит не на него. Её зрачки расширяются, отражая золотистые искры свечного нагара. В тени, чуть поодаль от света, застыл Кэндзяку. Он поправляет складку на одежде, и этот жест — такой обыденный и спокойный на фоне обсуждения её медленной смерти — кажется Масако верхом безумия.

Масако закусывает нижнюю губу так сильно, что чувствует соленый вкус крови. Глаза, всегда ясные и спокойные, теперь полны лихорадочного блеска. В них плещется осознание: её предали не враги, её предал дом.

Она видит, как Кэндзяку достает из складок рукава странный свиток, исписанный чернилами, которые кажутся слишком темными, слишком густыми. Он указывает на иероглифы, обозначающие связующие нити, и его палец скользит по бумаге так, словно он уже ведет нож по её коже. Её веки дергаются, по щеке скатывается одинокая слеза, оставляя мокрый след на пудре, но Масако не вытирает её. Она боится даже моргнуть, боится пропустить момент, когда её судьба будет окончательно запечатана.

— Объясни еще раз, — требует её отец.

— Это просто, — Кэндзяку, кажется, улыбается. — Гематофагия позволит ей фильтровать проклятую энергию через свою кровь и передавать её Сукуне в очищенном, концентрированном виде. Она станет его личным источником. Но цена... Каждая капля энергии, которую он заберет, будет выжигать её изнутри. Она будет медленно превращаться в живой труп, в дзикининки, вечно голодную до чужой жизни, потому что своей у неё не останется. Она станет его частью. Его кровью. Его тенью.

Масако отшатнулась от двери. В голове — звон. Так вот зачем она нужна. Не как жена, не как женщина. Как батарейка. Как перегонная для его безграничной мощи. Она смотрит на свои руки. В венах пульсирует то самое проклятие, которое спустя тысячу лет назовут её именем.

Масако пятится, едва дыша. Дерево двери за спиной кажется ледяным, а пальцы дрожат так, что она прячет их в широкие рукава кимоно. Шаг, еще один. Пятки бесшумно тонут в мягких матах татами, но внезапно спина упирается во что-то твердое. Живое. Непреклонное.

Она замирает. Воздух вокруг мгновенно становится раскаленным, тяжелым, пропитанным запахом озона и свежего мяса. Над самым ухом раздается низкое, рокочущее дыхание. Оно обжигает шею, заставляя мелкие волоски встать дыбом.

— Подслушиваешь?

Голос Сукуны. В нем нет ярости — только ленивая, хищная усмешка существа, которое поймало мышь у входа в собственную нору.

Масако не может обернуться. Паралич сковывает тело, а в голове эхом отдаются слова Кэндзяку: «фильтровать проклятую энергию... выжигать изнутри».

— Мой... господин, — выдавливает она, чувствуя, как его огромная ладонь ложится ей на плечо, сминая дорогой шелк и вонзаясь пальцами в ключицу.

— Ты дрожишь, маленькая Яроми, — он наклоняется ниже, так что его губы почти касаются её мочки. — Что такое? Узнала, что твоя кровь слаще, чем ты думала? Или испугалась, что я выпью тебя слишком быстро?

Он разворачивает её к себе одним рывком. Масако оказывается прижата к его груди. Здесь, в тенях дворца, он кажется еще выше, еще невозможнее. Четыре глаза смотрят на неё свысока — два с насмешкой, два с первобытным голодом.

— Твой отец продал тебя за право стоять по правую руку от никчемного императора, — Сукуна хватает её за подбородок, заставляя смотреть прямо в бездну своих зрачков. — А император отдал тебя мне, чтобы я не сжег этот курятник до основания. Ты — плата за мир.

— Я... я не буду вашим инструментом, — шепчет Масако, и в этот момент в её глазах вспыхивает та самая Яроми.

— Будешь, — его оскал становится шире. — Ты сама приползешь ко мне, когда Гематофагия начнет жрать твои внутренности. Потому что только я могу дать тебе силу не сдохнуть от собственного дара.

Он проводит большим пальцем по её нижней губе, сильно надавливая, до боли.

— Ну же. Попробуй меня на вкус, — приказывает он. — Начни ритуал сейчас, или я убью твоего отца прямо за этой дверью.

Тяжелые двери разъезжаются с сухим шорохом. Из зала вываливается духота. Отец, император и этот скользкий Кэндзяку замирают на пороге. Картина маслом: гордость клана Яроми в руках у чудовища.

Масако пытается отстраниться, но Сукуна не дает. Он делает шаг вперед, закрывая её своей массивной спиной.

— Какая неосторожность, — голос Кэндзяку сочится фальшивым сочувствием. Он смотрит на них с прищуром, явно смакуя сцену.

Лицо господина Яроми багровеет. Гнев борется со страхом, и гнев побеждает, потому что Сукуна — это стихия, а дочь — это собственность, которая посмела позорить его перед императором.

— Масако! — рык отца заставляет её втянуть голову в плечи. — Ты забыла свое место?

Он кивает тени в углу коридора. Служанка, бледная, как смерть, подлетает к Масако и вцепляется ей в локоть, пытаясь оттащить от проклятого мага.

— В комнату. Живо! — приказывает отец, даже не глядя на дочь.

Затем он резко кланяется Сукуне, императору, всем сразу. Его спина сгибается в унизительном извинении.

— Простите её дикость, лорд Рёмен. Она просто испугана.

Сукуна молчит. Он смотрит на Масако, которую служанка буквально тащит по коридору. Она оборачивается — один короткий взгляд через плечо. Сукуна ловит его. В его четырех глазах нет ни капли извинения или злобы.

Он подмигивает ей. Нагло. Издевательски. И растягивает губы в той самой усмешке, которую Анами будет видеть в кошмарах тысячу лет спустя.

«Ты уже моя», — читается в этом оскале.

***

Служанка вталкивает её в комнату. Деревянная дверь хлопает, отсекая шум коридора, но не отсекая страх.

— Госпожа, вам нельзя было выходить, — шепчет девка, вжимая голову в плечи. Она не смотрит в глаза. Никто в этом доме больше не смотрит ей в глаза. Как будто Масако — это уже труп, на который накинули чистое кимоно.

Масако стоит посреди комнаты. Стены давят. Она хочет кричать, хочет содрать с себя это шелковое тряпье, но пальцы только бессильно скребут ткань.

Дверь отъезжает. На пороге — Кэндзяку. Его фигура перечеркивает свет, падающий из коридора. Улыбка на его лице — тонкая полоска лезвия, занесенного над горлом.

— Нет, с тобой я говорить не хочу! — выплевывает Масако, пятясь к стене. — Убирайся!

Она машет рукой, прогоняя его, но Кэндзяку не двигается. Он заходит внутрь, бесшумно переставляя ноги.

— Юная госпожа недовольна? — его голос мягкий. — Не стоит так кипятиться. Эмоции только портят вкус крови, а Сукуна-сан очень привередлив к сервировке.

Он наклоняет голову набок, разглядывая её. Шрам на его лбу кажется живым, пульсирующим.

— Скоро явится гостья из будущего, Масако. Скоро.

Масако замирает. В груди что-то обрывается, ледяная волна накрывает с головой.

— Какое будущее? О чем ты...

— О той, кто несет твою кровь, но не знает её цены, — Кэндзяку делает шаг ближе, его глаза светятся нездоровым торжеством. — Вы встретитесь здесь, в этой клетке. Твоя плоть и её душа.

В комнате внезапно становится темно. Тени по углам начинают извиваться, превращаясь в чернильные пятна. Масако чувствует, как её собственное сознание начинает двоиться, словно в черепную коробку забивают второй, чужой мозг.

— Ты будешь смотреть её глазами, а она — твоими, — шепчет Кэндзяку, и его лицо начинает расплываться в багровом мареве заката. — И когда Сукуна возьмет тебя, он возьмет вас обеих.

Снаружи раздается раскатистый смех Сукуны, и Масако чувствует, как пол уходит у неё из-под ног. Она падает, но не на татами. Она падает в бездну, где смешиваются лепестки сакуры, бетон Токио и запах свежевырытой могилы.