61

Дверь за мной захлопнулась слишком громко. Звук отдался где‑то внутри груди, будто что‑то хрустнуло. Я не обернулся. Если бы обернулся — мог бы остаться. А я не хотел остаться. Или... я просто боялся.

Холодный воздух ударил в лицо, когда я вышел на улицу. Декабрь. Вдохнул — и лёгкие заполнились морозом, будто он мог выжечь всё, что я чувствую. Но ни хрена. Внутри всё так же бурлило.

— Чёрт, — выдохнул я в темноту и пошёл к машине.

Когда захлопываешь дверь и уходишь — ты вроде бы свободен. Но шаги звучат так, будто каждый приближает тебя не к свободе, а к пустоте.

Я сел за руль, закинул руки на руль и закрыл глаза. Перед глазами всплыло её лицо. Заплаканные глаза. Красные. Эти глаза я видел тысячи раз, но они всегда были другими — с мягкой обидой, с детской упрямостью. А сейчас в них было что‑то окончательное.

Чёрт. Я помню, как она смеялась утром, когда я готовил ей кофе и пролил молоко на пол. Мы сидели на кухне, и Лили вертелась у ног, прося кусок круассана. И вот... всего несколько часов прошло, а мы смотрим друг на друга как на чужих.

Я завёл двигатель. Машина мягко тронулась.

По ночному городу ехать всегда было легко. Не было этих пробок, не было чужих лиц, которые раздражают. Только тёплый свет фонарей и редкие фары встречных. Я открыл окно — в салон ворвался морозный ветер. Он щипал щёки, но это хоть как‑то отрезвляло.

Я думал, за что мы зацепились сегодня. Смешно — за какую‑то мелочь. Но эта мелочь была последней каплей. Она устала. Я устал. Мы оба на пределе. Я всё время в делах, она всё время дома. А я ведь вижу, как это её убивает.

На светофоре я поймал себя на мысли: а что, если это и правда всё? Если я сейчас просто уеду и не вернусь? Я даже не знаю, чего хочу — тишины или чтобы она позвонила и сказала: «Возвращайся».

Телефон лежал в бардачке. Я специально туда его засунул, чтобы не видеть экран. Если он загорится — я сорвусь.

Через пару улиц я свернул к студии. Я не собирался туда изначально, но куда ещё? Домой — нельзя. К друзьям — не хотелось объяснять. Студия — единственное место, где я мог быть сам с собой и не сойти с ума.

Я вошёл, включил свет и уткнулся в микшер. Но работать не получалось. Я достал гитару, перебрал пару аккордов — и понеслось. В голове сразу сложились строчки.

Бейби, ты не моя, на воле, воле-воле-воле... но я снова тону... ты море, море, море... половина меня, это половина тебя...

Каждая строчка была не просто текстом — она была кусками нашей жизни. Я видел, как мы с ней на пляже в том самом Дубае. Как она в моём худи, с мокрыми волосами, улыбается. И как мы сегодня стоим в кухне, кричим друг на друга, а между нами пропасть.

Я записывал демку почти до рассвета. Голос садился, пальцы болели, но останавливаться было нельзя. Я боялся, что если остановлюсь — придётся вернуться к реальности.

Иногда мне казалось, что я слышу, как вибрирует телефон в бардачке. Но, возможно, это просто сердце колотилось в висках.

Около пяти утра я вышел на улицу. Город был пустой, почти мёртвый. Снег медленно падал, садился на мою куртку и тут же таял. В такие моменты всегда чувствуешь себя маленьким, ненужным.

Я прислонился к машине и посмотрел на окна в студии. Свет внутри погас, и стало тихо. Слишком тихо. И тут в голове пронеслось: «А вдруг она сейчас тоже не спит?» Вдруг сидит на диване, держится за живот, потому что я довёл её до слёз, до стресса, а ей сейчас это нельзя?

С этой мыслью я чуть не сорвался обратно. Но гордость... она всегда была моим проклятием.

Я сел в машину, включил музыку и поехал в сторону своей квартиры, но внутри было ощущение, что я еду от чего‑то, от кого‑то... и, может, от самого себя.

В зеркало заднего вида я видел пустую дорогу. И мне стало страшно, что это отражение — про мою жизнь без неё.