Бог не без милости, а козак не без доли: то худая, то хорошая - всё будет.

Ивана переполняло чувство благодарности Богу, когда он шагал под холодным ноябрьским небом через почерневшие виноградники. Церковные гимны вечера вертелись у него в голове и он полупел, полуговорил, мысленно обращаясь к Богу.«Спасибо Тебе за молодежь, за прощальный вечер, за хлеб, виноград и мед. За свежий виноградный сок с наших собственных молдавских полей, и за Бориса, и за Владимира, и за Люду, и за Якова, и за Виктора, и за Светлану. Хвала Тебе, Господи, за Твое Слово, за проповедь Стефана и Саши. За день рождения Елены Кузьминичны, который позволил нам собраться».Его мать, вглядываясь в крошечное замерзшее окошко кухни, следила, как шел он при лунном свете через поля.— Интересно, какой получится из него солдат? — спросила она, скорее разговаривая сама с собой, а не со своим мужем, который в это время чистил ботинки.Он с шумом опустил один ботинок на пол и выпрямился.— Пока что Господь помогал нам, — сказал он.Василий Трофимович был человеком, предпочитавшим тихую, размеренную жизнь и избегал неприятностей, как только мог.— Да, мы свое прожили, — кивнула Анна, не поворачивая головы и продолжая смотреть в окно.Ему вспомнились тяжелые сталинские годы. Как-то однажды Василий Трофимович слышал, как один человек в городе рассказывал, что в те суровые времена погибло около двадцати миллионов русских.Анна не поверила тогда ему, потому что в это трудно было поверить.Василий Трофимович наблюдал, как она задумчиво направилась к плите, выложенной кирпичом, чтобы подбросить дров. «Ему только восемнадцать, — думала она. — И только прошло два года, как он стал верующим. Ему придется трудно». Она потянулась за коробкой чая.— Ему захочется выпить горяченького, — сказала она.Голос ее был тихим, но она не говорила шепотом. Василий Трофимович считал такую манеру тихо говорить каким-то особым русским умением. Молдаванам, по его мнению, нужно было поучиться этому у них.Занавески тревожно поднялись, когда Иван открыл дверь и проскользнул внутрь, снимая перчатки с покрасневших от мороза пальцев.По его улыбке Анна поняла, что сегодня был великолепный вечер.— Много было молодежи? — спросила она, ставя чайник на плиту.— Все. Стефан и Саша свидетельствовали.— О! Стефан и Саша выступали! — высунулся из спальни Семен, где на своих кушетках и детских кроватках спали меньшие дети.Он испытывал удовольствие от того, что заставлял своих родителей немного понервничать. Они не хотели, чтобы он слышал разговоры о верующих. И то, что они притворялись, будто им все равно, забавляло его.— Привет, Ваня! Пришел домой с тайного заседания?— Был день рождения Елены Кузьминичны, Семен. Тебе следовало бы тоже прийти.— Я уверен, что никто даже не вспомнил, что это был твой последний вечер перед уходом в армию.— Садись с нами пить чай, Семен, — сказала Анна с некоторым раздражением в голосе, расставляя на столе стаканы.«Неужели Семен собирался ссориться с Ваней в последний вечер?» — думала с тревогой она.— Хорошо, что Стефан свидетельствовал. Это, должно быть, хоть на короткое время отвлекло взгляд девушек от Ивана Васильевича! — засмеялся Семен, видя, как густо покраснело лицо Ивана.Анна улыбнулась:— Из него выйдет хороший солдат.— Он был хорошим шофером. Кстати, как здесь, в деревне, без тебя обойдутся? — Односельчане вскоре забудут обо мне, если ты будешь с добротой и любовью относиться ко всем.Семен поперхнулся.— Доброта! Придумал же! Доброта и любовь! Любовь — это вообще биологическое чувство. Все об этом знают.Его взгляд остановился на прикрепленной к стене картонной табличке с надписью: «Бог — есть любовь».— Как может Бог, который, как мы полагаем, есть Дух, иметь биологические чувства?— Твоя любовь к маме тоже относится к биологическим чувствам?Иван выпил чай и задумчиво поставил пустой стакан на стол.— Конечно. Между нами существует зависимая связь, так как она меня родила.— А когда ты женишься, неужели ты не будешь любить свою жену?— А отношение к жене тем более основано на биологических чувствах, — Семен улыбнулся, слегка торжествуя. — Сначала это будет сексуальное влечение, а затем, я надеюсь, дружба, основанная на взаимоуважении.Анна так энергично перемешала угли в огне, что несколько раскаленных угольков упало в поддувало. Ее муж принялся чистить второй ботинок.Иван придвинул свой стул ближе к брату.— А как насчет Молдавии? Какую любовь ты испытываешь к Молдавии? Что это?Семен наклонил стул назад в позицию «крайней задумчивости», а затем решительно громко вернул его на место.— Я пытаюсь доказать тебе, что в армии ты не встретишь ни доброту, ни любовь. Жизнь там — не шутка. Мне-то что, если ты не слушаешь меня. Можешь сидеть себе и улыбаться, если хочешь. Но послезавтра ты перестанешь улыбаться.Иван оставался по-прежнему таким же спокойным и уверенным, как и его родители.— Конечно же, я буду улыбаться, Семен. Ведь никто не заставляет меня идти в армию, потому что подошло время службы. Меня зовет туда Господь. Неужели он теперь бросит меня? Я так не думаю.Семен попытался обнять брата.— Нет смысла обсуждать это. Ты полон решимости испытать трудное время. Что ж, спокойной ночи!Он взял одеяло и подушку, лежавшие на стуле возле обогревателя, и направился на маленькую веранду, где спал. У двери обернулся:— Дело в том, что ты не сможешь там выдавать себя за счастливчика, болтающего о Боге и все время молящегося. Я говорю тебе, что в армии это не пройдет. Не моя вина, если ты меня не послушаешь.Пружины его кровати заскрипели, когда он уселся на нее и стал снимать ботинки.Василий Трофимович прервал тягостное молчание. Он говорил так тихо, что Анна перестала помешивать угли в огне, чтобы слышать его.— Сын, ты должен делать то, что говорит тебе Господь. Если то, что Семен говорит, правда...Он замолчал, не зная, что сказать дальше. Некоторое время он пристально смотрел на тлеющие угли в поддувале.— Мне бы хотелось помочь тебе чем-то. Он с любовью смотрел в лицо сына.— Твоя мать и я, вся наша семья, все братья будут продолжать молиться за тебя. Ты знаешь это.Анна встала, распрямилась и подошла к плите. Сдвинув золу в один угол, она вновь села рядом со своим мужем и протянула руку к корзине с рукоделием. Сквозняком от окна тонкие портьеры, висящие на входной двери, выдулись в комнату, как будто пытаясь услышать разговор между отцом и сыном.Ване была присуща уверенность во всем, которая не соответствовала его восемнадцатилетнему возрасту. Она была свойственна и братьям, вернувшимся после пребывания в трудовых лагерях. Они видели самое худшее и смогли вынести все благодаря вере. Казалось, лагерь все еще был у них внутри, они даже двигались не так, как все. Существовала поговорка, что единственным местом, где можно быть свободным, является тюрьма. Однако, у Вани это чувство свободы было.Казалось, что он так и не научился быть осторожным, оглядываться назад прежде чем говорить что-либо, оценивать тех, кто находится рядом. Даже те, кто посещали официально зарегистрированные молитвенные дома, испытывали чувство страха. Осведомитель мог заметить, что верующий, например, слишком долго беседует с посетителем, пастор слишком часто навещает своих прихожан или проповедует со слишком большим энтузиазмом. В незарегистрированных общинах (а их община была именно такой) осторожность еще в большей степени определяла способ их жизни. Но это отнюдь не касалось Вани.Анна не могла удержаться от того, чтобы не бросить взгляд туда, где спал Семен. Затем она уклонилась от света, который падал на ее шитье, чтобы услышать, что скажет сын. Даже в тени она видела спокойную уверенность на его лице.— Когда-то мне снился сон, — говорил он мягко. — Я стоял на посту с ангелом на большой скале. Начался сильный шторм. Я испугался и увидел корабль, который бросало в открытом море. Люди тонули, и ангел велел мне прыгнуть в море и спасти их. Помню, как я был в воде и каким-то образом вытащил многих людей на берег. Волны ревели, и когда я вытащил последнего человека, то упал без сил. Но ангел подобрал меня и возвратил на скалу, где я и остался на своем посту.Анне хотелось бы узнать, о чем думает ее муж. Как можно было истолковать странную историю Вани? Но Василий Трофимович сидел молча, повернувшись лицом к сыну, как будто тот все еще говорил. Ваня продолжал:— Господь велел мне говорить от его имени везде, где бы я ни был, но не молчать. Подтверждением этому есть то, о чем говорят наши пасторы, когда проповедуют: мы должны принимать любовь Бога и не бояться последствий. Стефан говорил сегодня вечером об этом же. Мы должны проповедовать свои убеждения везде: находимся ли мы в школе, на работе — повсюду, следуя примерам пророков и апостолов.Некоторое время Василий Трофимович колебался, прежде чем заговорить. Наконец, он повернулся к сыну, слабо улыбнулся и крепко обнял. Долго держал он его в своих объятиях, а затем произнес:— Значит, ты должен повиноваться Господу, Ваня. А мы будем молиться.Эта ночь была длинной для Василия Трофимовича. Все дети спали. И Иван спал на кушетке, возле которой стоял уже упакованный чемодан. А его отец стоял на коленях возле плиты, усиленно молясь за своего сына.