Без Бога ни от порога

Было почти два часа утра, и у Ивана кружилась голова от того, что хотелось спать. В Одессе было холоднее, чем в Молдавии. Лежал еще не глубокий, но подмерзший и скользкий снег, на который спрыгивали призывники из гнетущей духоты армейских крытых грузовиков, доставивших их с железнодорожной станции. Теперь, когда они полускользили-полубежали, чтобы поспевать за сопровождающей машиной, указывающей им направление к расположенной впереди в темноте группе зданий, Иван пытался уловить хоть какой-то смысл в гамме голосов, доносившихся из разных мест в темноте.— Эй там, быстро! Конвой опаздывает на час. Мы ожидаем здесь целый час. Смирно! Почему отстали? Пошевеливайтесь!— Мне бы хотелось знать, как они будут распределены на ночлег в этот час? По нашим правилам все новоприбывшие должны быть здесь до десяти вечера.— Что же вы теперь намерены делать? Оставить их-на холоде всю ночь?— Кто должен встречать? Где Каретко?— Пусть кто-то сбегает за Каретко. Они прибыли.Мрачная фигура офицера в шинели и шапке, натянутой на уши, неуклюже взобралась на несколько ступенек здания, перед которым остановилась мерзнущая группа солдат. Он резко произнес, что ввиду позднего часа, приветствия будут короткими, а солдаты будут распущены по своим казармам на ночь.Казармами были большие мрачные здания, стоящие на площади. В свете прожекторов было видно, что здания пятиэтажные. Каждый этаж состоял из шести спальных помещений, в которых могло разместиться тридцать два солдата. Таким образом, на этаже получалось по 192 человека. В поезде солдаты получили талоны, указывающие номер барака, этажа и помещения.Им сообщили, что в шесть утра их разбудит сигнальная труба. У них будет сорок пять секунд, чтобы встать, одеться и заправить койку. Затем они получат дальнейшие указания. После этого сообщения прозвучала команда разойтись и мрачная фигура офицера исчезла за дверью.Сразу же началось оживление. Со всех сторон слышались приказы, а новобранцы небольшими группами расходились по казармам. Вглядываясь в смятые голубые талоны, зажатые в руках, они напоминали многочисленных театралов, опоздавших к началу спектакля и ищущих свои места.Казармы наполнялись незнакомым Ивану говором: литовским, белорусским, а также московским, сливавшимся с неторопливым, мягким говором Севера — и на каждом шагу вся эта смесь коек, рук, ног, смеха и ругани превращалась в сплошной круговорот.К утру пошел небольшой снег. Крошечные снежинки падали на ресницы сигнальщика, на металл начищенного горна, который он приготовил для сигнала «Подъем!». Медленно он направил его на окна третьих этажей казарм, куда, как ему было известно, ночью были доставлены новобранцы. Никогда не слишком рано постичь суровость армейской жизни. Набрав побольше холодного воздуха в легкие, он подул.Сигнальщик хорошо представлял себе происходящее сейчас в казармах: полный страха рывок, чтобы побыстрее одеться, не отстать, чтобы не подтрунивали, не высмеяли. Затем появится ощущение непривычной солдатской формы, оценка друг друга, пробежка по холоду в столовую на завтрак, состоящий из рыбы и чая.Наступил первый день беготни от строевой подготовки к теоретической учебе, к занятиям по ориентации, к приему пищи, к физическим упражнениям. Он еще раз подал сигнал подъема в противоположном направлении. Ему оставалось служить лишь 11 месяцев. Солдаты его подразделения, обнаженным до пояса, уже торопливо выходили из казарм на утреннюю пробежку.Трубач опустил сигнальную трубу и побежал к своей казарме.Направляясь в столовую, Иван думал о том, что важно было найти место для молитвы. Уже сейчас толпы солдат, шум в казармах, практическое отсутствие возможности побыть одному давили на него. Даже тополя, мимо которых он проходил, жались друг к другу, как будто врозь им было непривычно.В огромной столовой стоял резкий запах рыбы. Дома в это время он молился бы. Зимой в такое утро, как это, двое младших его братьев спали, прижавшись друг к другу, чтобы согреться. Было приятно молиться возле них, когда они спали. Их ровному дыханию не мешал его голос.Возможно, после еды он поищет укромное местечко. Но вот тарелки с рыбой опустели, а каждый из тридцати солдат за столом был все еще голоден. Они передавали туда-сюда тарелки с черным хлебом, пока и они не стали пустыми. Дневальный двигался среди столов с огромным чайником, разливая чай в поднятые металлические кружки.От чувства одиночества у Ивана сжало горло. Конечно, все было так, как он и ожидал, но, возможно, он недооценил чудовищность предстоящего. Казалось, каждый замкнулся в своем собственном мирке, допивая до Дна чай и вымакивая кусочком хлеба из своей тарелки. Затем каждый переступал через скамейку, ловко балансируя при этом тарелкой и чашкой, спеша к двери, на ходу обмениваясь несколькими фразами с теми, с кем познакомился в поезде. У входа столпилась небольшая группа солдат, в то время как другие протискивались сквозь них в морозный ноябрьский рассвет. «Всякого, кто исповедает Меня пред людьми, того исповедаю и Я пред Отцем Моим Небесным». Не вызывало сомнений, что это был именно тот Голос, который так много раз говорил в его душе. Иван положил вилку и ложку в кружку на тарелке, поднялся, перешагнул через скамейку и вместе с другими направился к двери. Первое, что ему нужно было сделать, это найти место для молитвы.У сержанта Стрелкова было длинное гладкое лицо с впалыми щеками, которые он еще больше втягивал, когда был раздражен. В течении двух недель он пытался привести в порядок новое отделение; две недели одних и тех же вопросов, беспорядка, пререканий и нарушений. Кусок замерзшей грязи прилип к его ботинку и он с раздражением отбросил его. Этот новый призыв ему не нравился. Он перевел сощуренные на морозе глаза туда, где в дрожащем от холода строю пустовало одно место. Его внимание привлекло движение на ближнем краю площадки для физподготовки. Он невозмутимо смотрел на опаздывающего, который бежал, что было сил. Это был Моисеев.Хватая ртом воздух, он занял место в строю. Никто не шелохнулся, все только искоса посмотрели на него. Это доставило Стрелкову слабое удовлетворение. Может быть, из этого будет извлечен урок.— Рядовой Моисеев! Доложите причину своего опоздания.Вышколенное поведение Стрелкова было немым свидетельством того, что он сам никогда не опаздывал.Обнаженная грудь Ивана вздымалась от долгого бега через поле. С тревогой смотрел он на сержанта, выравнивая дыхание. Пока Стрелков ожидал ответ на свой вопрос, в строю медленно росло напряжение.— Виноват, товарищ сержант, я молился. Стрелков уставился на него. В серьезном выражении лица Моисеева не было и намека на издёвку. Кто-то в строю неожиданно кашлянул. Стрелков свирепо посмотрел на неподвижных солдат. «Неужели они думают, что я не вижу, как они давятся от смеха?»— пронеслось у него в голове.Стрелков достаточно долго служил в армии и знал, как реагировать на беспорядки.— На зарядку, рядовой Моисеев. По окончании доложите.Он сделал шаг назад и обратился к строю. По его приказу солдаты рассыпались в разные стороны поля, чтобы начать общефизическую подготовку. Через мгновение плац ожил: солдаты прыгали, бегали трусцой, мелькали руки.Ивану страстно хотелось отличиться при выполнении физических упражнений, чтобы реабилитировать себя в глазах товарищей за опоздание. В душе он радовался тому, что мог найти укромное место для молитвы. Вольнонаемная работница гарнизона заверила его, что комната, найденная им, бывает свободной до 10 часов утра. Она же лично отпирала ее в 5, когда приходила убирать. С тех пор каждое утро Ивана охватывало чувство благодарности Господу за посланное ему благословение. В комнате стоял кожаный стул, поэтому он мог стоять на коленях, а локти класть на его сидение. Широкая спинка стула закрывала его от окна, усеянного трещинами.Но забыть о времени! Опоздать на занятия! Эти мысли не давали ему покоя. В это время он услышал, что Стрелков зовет его.Сержант Стрелков был атеистом в третьем поколении. Стрелкова тревожило присутствие в армии того, что он называл «буржуазными пережитками». Он потер руки от холода и зашагал, давая Ивану знак головой следовать за ним.— Так что там насчет молитвы, Моисеев? Ты не шутил?— Никак нет, товарищ сержант.— В таком случае, что с тобой?— Ничего, товарищ сержант. У меня все хорошо.— Ты православный? Ты состоишь в какой-либо церкви? — Стрелков пытался сообразить, был ли сегодняшний день каким-либо православным праздником. В религиозные праздники то и дело случались инциденты.— Нет, товарищ сержант, баптист.Это было хуже. Баптисты были непредсказуемы и упрямы. Будучи комсомольцем, Стрелков проводил антирелигиозные мероприятия в сельской местности. Баптисты тоже приходили, но зачастую они давали такие пространные ответы на религиозные вопросы, что было трудно взять над ними верх.— Здесь это не пройдет, Моисеев. Молитвы. Религия. Печально находить религиозные пережитки в нашей жизни, а особенно здесь, в Советской Армии. Тебе придется поменять свои взгляды.Иван продолжал молча идти рядом с сержантом, размышляя, ждет ли он от него ответа.— Я уверен, что после того, как ты окунешься в армейскую жизнь, когда у тебя появятся друзья, ты поймешь, что твои религиозные взгляды — это детство.Ведь Россия смогла стать сильной только после того, как сбросила оковы царизма и церкви. И то же самое можно сказать о человеке.Стрелков стоял на снегу, переминаясь с ноги на ногу и поеживаясь от холода. Он смотрел вслед Ивану, который бежал через поле к своему отделению. Разговор не доставил ему удовлетворения. Другие солдаты тоже слышали, как Моисеев сказал, что он молится. Нужно поставить в известность замполита роты.Кабинет замполита был тускло освещен. Слабый зимний свет, пытавшийся пробиться в комнату, задерживали мягкие зеленые портьеры, висевшие на удручающе грязных окнах. Замполитом был капитан Борис Заливако, невысокого роста, мощного телосложения, с невероятно густыми бровями. Факт опоздания новобранца не представлял для него никакого интереса, но рассказ Стрелкова о причине его опоздания, вызвал у него довольно большой интерес, если это, конечно, не было глупой шуткой Моисеева.Ожидая Моисеева, Стрелков ощущал неприятное предчувствие. Возможно, не следовало так серьезно воспринимать Моисеева. Он жалел о том, что затеял разговор с ним, который явно не удался. Стрелков надеялся дать ему совет, помочь. Может быть, Моисеев разыграл его, но в таком случае солдаты могут подтвердить его слова. Стрелков пытался вспомнить, кто стоял в тот момент достаточно близко возле него в строю и мог отлично слышать сказанное.Капитан Заливако лениво посмотрел на Моисеева, стоявшего по стойке «смирно» по другую сторону стола. Он быстро и энергично отдал честь. Заливако отметил спокойствие, с каким Моисеев встретил его взгляд. Молодой парень был уверен в себе, но в выражении его лица не было и намека на высокомерие.Заливако жестом велел ему сесть.— Ты не похож на того, кто опаздывает на занятия. В чем причина того, что ты не являешься вовремя вместе с остальными солдатами твоего отделения на физ-подготовку?— Сожалею об этом, товарищ капитан. Это больше не повторится.— Ты не ответил на мой вопрос. Чем ты объяснишь свое опоздание? — В голосе Заливако появилось напряжение. Ему не понравилось, что Моисеев уклоняется от ответа.— Я молился, товарищ капитан.Ответ повис в воздухе, поглощенный молчанием присутствующих.Стрелков облегченно вздохнул. «Все-таки я поступил правильно, — подумал он, доложив о Моисееве. — Каждый знает, что религия — угроза советскому строю, в какой бы безобидной форме она ни проявлялась. Даже Ленин говорил, что целью Коммунистической партии является освобождение рабочих масс от религии». При этом Стрелков подтянулся.Заливако постучал пальцами по столу:— Кому ты молился?— Богу, товарищ капитан. Творцу вселенной, Который любит всех людей.— Богу?!Заливако глубоко вздохнул, закрыв глаза.— Научно доказано, рядовой Моисеев, что Бога не существует. Наши советские ученые тщательно изучили этот вопрос и доказали, что Бога нет. Идея о Боге была выдумана первобытным человеком, пытавшимся таким образом объяснить многие явления природы.— Это то, чему учат атеисты, товарищ капитан.— Это верная точка зрения. Это позиция Коммунистической партии, правительства и Академии наук.— Товарищ замполит, я знаю, что атеизм — это официальная точка зрения, но Библия учит, что Бог создал человека после того, как он создал всю вселенную. Это— христианское убеждение.На столе перед Заливако лежал листок бумаги, на котором он что-то писал. Он задумался.— У тебя есть Библия?— Нет, товарищ капитан.— Имей в виду, что Библия запрещена в армии. Она способствует развитию пассивной личности и раболепства. Я даже не могу понять, что в ней находят интересного.— Библия может изменить жизнь, товарищ капитан.— Армия меняет жизнь, Моисеев. И взгляды в том числе. Это настоящая правда, а не та, что провозглашает твоя Библия.— Я готов честно служить в армии в полную силу своих способностей.Заливако начинал сердиться. С религиозными новобранцами трудно было иметь дело. Все верующие, считал он, — лживы. Внешне они производили впечатление тихих, миролюбивых, безвредных людей. Но, прикрываясь добродетелью, они распространяли свое ложное учение.— Счастлив слышать это от тебя, Моисеев. Такое заявление, естественно, означает, что ты решил отбросить свои пагубные идеи о Боге и стать настоящим советским солдатом. Я рад за тебя.Стрелков с восхищением посмотрел на капитана Заливако.Заливако знал, как убеждать. И он продолжал, не обращая внимания на страдание, написанное на лице Моисеева:— Я лично буду следить за совершенствованием твоих взглядов и активным участием в боевой и политической подготовке.Заливако поднялся со стула и пристально посмотрел на Моисеева, ожидая от него ответа. «Мальчишка будет дураком, — думал он, — если не воспользуется лазейкой, которую я предоставил ему».— Как советский гражданин, я счастлив служить в армии. Но есть и другое место, куда я также принадлежу. Это царство Бога. Оно никогда не сможет стать угрозой советскому государству, потому что это царство находится в сердцах верующих, а его законы — это законы любви. Я не могу отречься от моего гражданства в этом царстве или от моей верности Царю, который есть Бог. Он строит свое царство везде, даже в нашей стране, царство прощения и любви.Голос Заливако задрожал от злости:— Мы покончим, Моисеев, и с царствами, и с царями. Здесь место только тем, кто верен советскому строю.Стрелков сник. Он надеялся увидеть демонстрацию того, как легко можно решать подобные вопросы. Ему казалось невероятным, что советский юноша мог быть так сильно отравлен религией.Но Заливако еще не завершил беседу.— Для меня очевидно, что ты, Моисеев, противишься советам своих наставников. Это тревожит меня. Тебе нужно преподать урок. Так как ты любишь молиться на коленях, я дам тебе возможность конструктивно поработать в таком же положении на благо социализма. Ты должен вымыть казарму и все коридоры на коленях с ведром и щеткой. Ты будешь работать всю дочь. Может быть, это занятие на глазах у твоих товарищей поможет тебе быть более понятливым. У тебя будет возможность подумать, хочешь ли ты по-прежнему придерживаться своих антисоветских взглядов. Свободен.Стрелков вытянулся по стойке «смирно», отдавая честь капитану Заливако. Дело было доведено до завершения, которое его вполне удовлетворяло. Когда Моисеев отдал честь и вышел из комнаты, на короткое мгновение их обоих охватило приятное чувство. Такое унизительное занятие, по их мнению, должно было научить Моисеева, для чего предназначены колени.Не успело бледное декабрьское солнце пройти и полпути к зениту в замерзшем небе, как новость о верующем стала известна всем. Переходя от одного к другому, она у одних вызывала улыбку, другие качали головой в недоумении, третьи относились безразлично. Сразу же за первой новостью пришла вторая, сообщающая о том, что замполит приказал Моисееву тщательно вымыть огромную казарму с помощью маленькой щетки и ведра.Невероятно, но работая, он был в хорошем расположении духа, пел и улыбался. Солдаты видели, как он работал с явным удовольствием, слышали, как спокойно напевал церковные гимны. Он оставался для них загадкой.