Глава Третья

До бабушки я так и не дошёл. Я провел несколько часов с детьми, с которыми было интересно. Кате скоро должно было исполниться девять лет. Я чувствовал себя невероятно ответственным, хотел защитить и быть тем, кто научит их чему-нибудь важному в этой жизни, пока они малы. Играя с ними в песочнице, я думал, что я вообще не вырос. Я остался таким же маленьким ребенком. Я расту, но не взрослею.

Женя оказался на год младше Кати. Только в этом году он пойдет в первый класс и говорил, что очень ждет этого. Я же, как представитель восьмиклассников, который переходит в девятый класс, говорил, что лучше не ждать этого момента. Катя внимательно нас слушала и одновременно лепила куличик из влажного песка. Вот она набивает ведерко песком до краев, теперь резко переворачивает и стучит по дну ведерка рукой, поднимает его и подравнивает края. Все это она делает молча. Что-то болезненное есть в ее движениях.

- Кать, - спрашиваю я, - все нормально? Я дотрагиваюсь ладонью до ее макушки. Кипяток.

- Так, быстро домой! - я вскакиваю, хватаю ее в охапку и тащу под крыльцо подъезда. Она выглядела так, словно сейчас упадет в обморок. Я понял, что сама она в квартиру не поднимется. Только тогда я заметил, что у нее была с собой маленькая сумочка. Я быстро нашел ключи. Жила она на пятом этаже, а лифта в доме нет. Еле управившись, с Катей на спине я заволок ее в квартиру и отчаянно пытался вспомнить, что нужно делать в таких случаях.

Я положил ее на кровать и поставил рядом найденный вентилятор. Вот я уже с холодным мокрым полотенцем в руках, а вот я уже растираю ей руки и ноги. И вот она уже допивает литровую бутылку воды.

- Ты как? - у меня была отдышка. Катино лицо уже не было таким красным, чему я уже был рад.

- Нормально, спасибо.

Я так не волновался, когда первый раз шел в школу.

- Всегда пожалуйста.

Через две секунды:

- Пить будешь?

- Ага.

Я вспоминаю, как я с Катей сидел в кафе, и мы вспоминали этот момент. Ей уже шестнадцать, мне двадцать один. Но мы помним это все так, словно это было вчера, сегодня утром, но точно не семь лет назад.

Домой я вернулся только в четыре. Я не мог оставить Катю дома одну, вдруг что случится.

Дождался, когда пришел один родитель, и ушел.

Встретили меня весьма недружелюбно.

- Опять шарахался где-то! - гневный голос мамы заставил меня закатить глаза. Зачем она кричит на меня за то, что я дал ей отдохнуть от меня несколько часов и поболтать с отцом? - Снова у своей бабки был? Ты у нее уже в печёнках сидишь! Жрешь на ее деньги! Оставь ее уже в покое, пусть умрет она спокойно, в одиночестве!

Последние слова словно ударили меня ножом в спину. Стало ужасно противно стоять на полу собственной квартиры, дышать воздухом, которым дышит его мать. Мама. Как она может говорить такое собственному сыну? Неужели она не чувствует все те страдания, которые приносят ее гнилые слова? Как льются они по полу, и всё, до чего касается эта гниль, тоже гниет, разваливается. В глазах помутилось, и я молча пошёл к себе в комнату. Мамин рот был искривлен ненавистью, всей злобой в ее душе. Она срывалась на мне.

Я схватил толковый словарь своей бабушки, как напоминание о ней. От этого стало еще грустнее, больнее. А вдруг мать вообще захочет переехать в другой город ради того, чтобы они не общались больше никогда?

От этого руки мои покрылись фиолетовыми пятнами, стало холодно.

И тут мне пришла в голову идея: найду сейчас незнакомое слово, значащее моё настроение или то, чего я хочу сейчас. Вот выучу его и умней хоть на одно слово стану.

Я прихватил бумажку и ручку и стал искать подходящее слово.

Не то, тоже не то...

НОВОЕ СЛОВО Зарница - отдаленная мгновенная вспышка на небосклоне - отблеск молний дальней грозы.

Вот чего я хотел сейчас.

Я повторял это слово множество раз, отчего это слово теряло значение. Мне даже становилось смешно. Я подумал, что одно слово в день достаточно. За стенкой ничего не было слышно, видимо родители мило беседовали и пили чай. Я не хотел думать об этом, но эти поганые мысли лезли в голову сами, напрягая меня еще больше.

Но я понял, что моей бабушке еще жить да жить! Ей еще нет шестидесяти, она может жить еще спокойно целых двадцать лет, может даже больше.

Возможно, сказанное мамой была лишь ревность? Конечно же! Ведь она моя мама, а я даже дома-то не бываю. Ужас, какой же я эгоист! Может, когда меня нет дома, она плачет, что вот сын ее не уделяет матери своей внимания. А с отцом она так общается, потому что боится потерять. На секунду эта мысль показалась мне правдой. Но если бы это была правда, то она бы ни за что бы так не поступала. Ревность? Возможно. Лучше ревность, чем полное безразличие. Как же я хотел, чтобы все у нас было хорошо. Хотя бы просто хорошо.

- Зарница, - повторил шепотом я, глядя в окно. Розовое небо было словно написано пастелью, а изящные зелёные березы медленно танцевали под тихую песнь ветра.