Глава 1.

Громко зафырчала труба, и из душа с треском хлынула тёплая вода. Я стоял босыми ногами на холодной белой плитке, но моё обожание воды перекрывало весь дискомфорт.Капли стекали по моим волосам, прятались между пальцев, дрожали на худых рёбрах, брызгали на стенки душевой кабинки и медленноскатывались в решётку, вырезанную в полу.

В радиоприемнике играла песня группы ABBA. Я молча взял полотенце с вешалки и встряхнул головой.

—Вилсон, что ты там копошишься? Лучше сходи за багетом. Лазанья будет готова совсем скоро, так что поторопись! — донёсся строгий голос мамы с кухни. — Возьми один на сегодня и ещё два в дорогу.

Порыв апрельского ветра всколыхнул мои непослушные волосы. Внутри теплилось радостное ожидание выходных, которые начнутся уже завтра: я отправлюсь к тётушке Сильвии в Долину. Это поистине волшебное место! Там я всегда мог выйти к лесу или взойти на небольшой холм, сесть в ветвях старого дерева у глубокого оврага над ручьём или часами дремать в оконной нише, наблюдая изредка за первой весенней грозой. Долина была моей отдушиной, кусочком вечного детства и чистой природы...

—Вил, ну что ты застрял? Мы выезжаем к шести, а на часах четыре! — сетовала мама.

Увы, но с ней у меня были непростые отношения. Пару лет назад она устроилась работать директором в одном крупном ресторане и стала всё реже видеться со мной. Утром я уходил на учебу, а когда возвращался, то мамы уже не было дома. Если наступал выходной, то он непременно заполнялся обсуждениями моего образования. Я уверил себя в том, что маме ничего обо мне неинтересно кроме успешной сдачи экзаменов и поступления в университет, поэтому мечтал поскорее съехать в резиденцию и начать жить по-своему.С окна доносился запах цветущих яблонь, миндаля и хрустящего хлеба из пекарни на первых этажах. Я с лёгкостью оделся, положил стопку бумаги в холщовую сумку и вышел на весеннюю улицу, с жадностью вдыхая сладкий воздух. Путь лежал прямо к булочной в доме напротив.

— Здравствуй, Вилсон! — отозвалась синьора Сицилия, полная женщина с красивым добрым лицом и каштановыми волосами, вечно собранными в тугую кубышку. — Тебе придётся немного подождать, хлеб будет жарится в печи еще около десяти минут.Я одобрительно кивнул и сел за деревянный столик возле большого окна. Дверь вновь отворилась, и в пекарню вошёл опрятно одетый старичок, с удивительной белой бородой на грустном лице, сгорбившийся, опирающийся одной стороной на трость.

— Мне три батона, пожалуйста. —      хриплым голосом произнёс он.Солнечные лучи так удачно светили на его морщинистое лицо, так зажигали его голубые печальные глаза, что я сию минуту полез в сумку за блокнотом и принялся наспех набрасывать образ старичка карандашом.

— Спасибо. — обратился он к продавцу, держа пакет с покупкой в руках.— Постойте! — умоляюще произнёс я. Дедушка посмотрел на меня в недоумении.— Не могли бы вы постоять так ещё немного? Лучи светят на ваше лицо, и я бы хотел запечатлеть...

Старичок невольно улыбнулся, кивнул и смирно встал в прежнюю позу.

— Ну-с? — спросил он через какое-то время, когда я отложил карандаш. Я оторвал листок от блокнота и протянул его.— Неплохо! — с той же хрипотцой в голосе произнёс дедушка. Синьора Сицилия, стоя за кассой, с любопытством попыталась разглядеть мой набросок.— Вы выглядели печальным. — ответил я. —      Но когда солнце пролилось на вас, мне так захотелось, чтобы и вы улыбнулись.— Спасибо тебе. — вздохнул старик.—      Теперь буду улыбаться чаще.

Он поднял свою шляпу как бы в знак благодарности, и удалился из пекарни.— Вилсон, хлеб готов! — позвала меня синьора. Я с сияющим лицом взял в руки хрустящий бумажный пакет и, попрощавшись с Сицилией, вышел на улицу. Всё тот же старик продолжал стоять у входа в соседний магазин.— Ты где-то учился художеству? — тихо спросил он, глядя на меня.— В детстве мне помогала тётушка. Она прекрасно рисует. А сейчас я учусь в художественном лицее. — с улыбкой ответил я.— У тебя в блокноте есть еще что-то?Я подошел к мужчине и стал медленно перелистывать свои эскизы: вид из окна в ванной, натюрморт на кухонном столе, полосатый уличный кот, кусочек Basilica Cateriniana SanDomenico; и, наконец, девушку, сидящую в кустах цветущего миндаля. Последний набросок был одним из немногих, раскрашенных акварелью.

Каштановые локоны путались в лиловых цветах, соломенная шляпа с огромными полями закрывала её смеющийся взгляд, руки были изящно сложены на коленях. Когда я смотрел на этот эскиз, то слышал пение птиц и шелест сухой травы.

— Эта девочка написана волшебно. Она твоя подруга? — спросил старик.— Вовсе нет. Я взял её из головы. У меня нет подруг. —  Ну, значит ещё будут. Пора мне. Продолжай творить, сынок!

Я улыбнулся и помахал ему рукой.

Вернувшись домой, я проверил чемодан, ровно уложил в мешочек новые масляные краски, альбом, деревянный этюдник; положил в рюкзак сок с двумя бутербродами, и мы на машине направились в Безмятежную Долину.

Путь предстоял длинный. Я видел, как пасутся табуны белых пушистых овец, видел набухающие почки каштанов, чудесные деревянные заборчики, тропинки, вымощенные гладким камнем и, наконец, замечательные пастельные домики. Всё это жило в моей душе с раннего детства, поэтому было таким родным и знакомым.

Моя тётушка Сильвия была рослой, слегка худощавой женщиной с ровными чертами лица, румяными щеками и тёмного цвета волосами, которые она всегда стригла под каре. Она была старше моей матери на десять лет, детей и мужа у неё не было. Тётя, как и я, отражение своего таланта находила в красках и холстах. Я восхищался ею, очень любил и потому звал ласково.

Её дом в Долине находится на отшибе от всего поселения и называется primavera, что в переводе означает «весна». Если разделить слово на две части, то получится«prima» и «vera» — «сперва правда». Мне всегда нравилось, что дом покрыт бежевой краской. Это отличает его от остальных, стоящих на просторе поселения.

Много лет назад, primavera принадлежал моей бабушке Фредерике, а после её смерти перешёл в руки старшей дочери, которой и была тётушка Сильвия.

Всего в primavera существует два этажа, не считая мансардного чердака. Дом имеет три спальных комнаты; кухню, совмещенную со столовой (там же расположен выход на задний двор), прихожую, ванну с уборной и две кладовых — одну в правом крыле, а другую в левом. Из гостиной вверх поднимается чудесная деревянная лестница из темного дуба. В конце коридора второго этажа находится уютная оконная ниша, где я привычно располагаюсь, читая томики Шекспира и Данте Алигьери.

Мезонин служит и нашей творческой мастерской— именно там у тетушки складированы все принадлежности: мольберт, этюдный ящик, две коробки с тюбиками масляной краски и прочие инструменты.Мнеотведена целая замечательная спальнаякомната. Стены в ней цвета слоновойкости, а сверху рассыпаются мелкиебордовые цветы. В дальнем левом углустоит кровать, в правом — тумба, а междуними расположилось окно. Все стенысплошь увешаны холстами разного размерас моими картинами. С улицы сюда постояннопроникает аромат цветущих абрикосов иакаций.

Летние вечера здесь самые изумительные на свете! Мы садимся с тётушкой на кухню, распахиваем настежь дверь, выходящую в сад. Она наливает в стеклянный бокал limoncelloи наслаждается закатными бликами, отражающимися в напитке. Я слушаю щебет канареек на оливах и смакую домашний лимонад.

Тётушка встретила нас с мамой как и всегда —накрыла стол, разлила по бокалам вишнёвый морс, испекла вкусную шарлотку и посыпала её пудрой. Мы сели и долго разговаривали обо всем, что приходило в голову .Однако через два часа маме пора было отправляться назад. Я попрощался, обнял её, а она поцеловала меня в щёку и погладила по кудрявой голове.

Мне следовало расположиться в комнате. Но, признаться, чаще я проводил время на природе, а в дом возвращался лишь вечерами. Исключение составляли те случаи, когда шли первые ливни — однако и здесь нашлось спасение: у тётушки полно книг на любой вкус и цвет.

Тётя работала в Пьенце, что близ Долины – у неё имелась своя продуктовая лавка ,сумевшая завоевать симпатию жителей города. Часто моей родственнице приходилось уезжать туда к вечеру и ночевать в небольшой гостинице. Сегодняшний день как раз один из таких.

— Оставайся здесь, Вилли. — собираясь, продолжала тётушка. —  Ты уже достаточно взрослый. К вечеру холодает. Весенняя погода обманчива, поэтому затопи камин и не забудь поужинать. Я поднимусь в шесть утра и приеду поскорее. Будь умницей.

Я закивал.

Тётушка уехала. Я сделал всё, как она велела — принес дров, открыл задвижку, развёл огонь, поужинал, а затем сел за живопись. Вдохновения всё не появлялось —вечер был тёмным и пугающе тихим. Я вздрагивал от любого шороха и никак не мог сосредоточиться.

Что-то постучало в окно. Я обернулся, но счел это проявлением своей бурной фантазии, поэтому продолжил рисовать непонятные силуэты на листке. Оно стукнуло вновь. Я взглянул на яблоню: она медленно покачивалась, хотя все остальные кусты и деревья в саду оставались неподвижными.

Яблок, конечно же, ещё не было — дерево даже не цвело. Любопытство взяло надо мной верх, и я вышел через заднюю дверь в сад, который раскидывался на достаточно большую площадь.

Поначалу показалось, что вокруг стоит тишина, но через несколько секунд послышалось шуршание листвы и хруст песка. Я насторожился: мне было точно известно, что в заборе кое-где есть внушительных размеров дыра. Кто же мог пробраться сюда? Птица ли, зверь, а вдруг... человек? Я вздрогнул от этой мысли. Что, если тетушку решили ограбить, пока её нет дома?

Полная луна освещала растения бледным белым светом. Шуршание иногда затихало, но потом снова возвращалось. Я стоял неподвижно, боясь сделать любое движение.

Мой страх обрел надо мной власть, когда неизвестный побежал. Кажется, оно приближалось. Я испугался, тут же вернулся в дом, запер все двери на несколько засовов и занавесил окна плотными шторами.