глава 3: мир. труд. май.

В архиве меня встречает полный упрека взгляд Анны. Делаю вид, что не замечаю вопроса, застывшего в её глазах, ставлю на стол коробку воздушных пирожных:

— Девушки, давайте пить кофе.

В полдень решаю устроить перерыв и приглашаю Аннушку на прогулку по заводу, в надежде вывести её на откровенность. Если записку написала она, в чём я почти уверен, то нам есть о чём поговорить.

Завод огромен. Циклопические здания цехов, дымящие трубы обжиговых печей лишь часть огороженной территории, по которой снуют погрузчики. Площадь, сделавшая бы честь любому городу, занята пирамидами готового упакованного кирпича. С другой стороны от цехов, сколько хватает взгляда, тянутся ямы для вылежки глины. Сквозь открытые задние ворота медленно ползет бесконечная череда гружёных породой камазов. За цехами выход к прудам, поросшим вдоль берегов невысоким ивняком. Неясное беспокойство, испытываемое мной при взгляде на кирпичные строения, усугубляемое серым небосводом, впечатывающим Запрудный в глиняные отвалы, как железное клеймо завода входит в мягкий бок сырого кирпича, достигает пика при взгляде на свинцовую матовую поверхность воды. Мне не нравится Запрудный, мне не нравится этот завод, ещё меньше мне нравятся эти пруды. Чёртов завод запускает щупальца в самое нутро, копается там, вытаскивает мысли и воспоминания, сдирает корочки с ранок, казалось бы навсегда замурованных рубцовой тканью. Что-то тёмное и вязкое копошится под тонкой слюдяной плёночкой памяти и не может выбраться на поверхность, дойти до точки невозврата, но это дело времени.

Повышенная влажность - мой враг. Для меня и в Москве слишком влажно, что уж говорить о Питере, где мне всё время чудится, что я ложусь в мокрую постель. Запрудный, конечно, не Питер, но и не Москва. На третий день в Питере, я начинаю пытаться нашарить взглядом топорик и идти мочить старушку. Запрудный взывает пойти дальше. Сделать из старушки чучелко, нарядить в шёлка и монисто, отвезти в самый дорогой ресторан, и распивать шампанское, обращаясь к ней "мадам". Словом, твори бардак, мы здесь проездом. Местные, кажется, исповедуют тот же принцип. Иначе, почему здесь не ремонтируют фасады?

Анна охотно отвечает на мои вопросы и даже оживляется, рассказывая про завод. Они все здесь свихнулись на этом заводе? Впрочем, не мудрено. Завод, отец родной, кормит, поит и обеспечивает работой население Запрудного. Отцы, деды, прадеды, прапрадеды отдали жизни заводу, что делает это предприятие делом почти семейным, личным. Зарплаты, говорят, здесь платят по российским меркам сказочные. Отчего бы местным не любить завод. Но что-то смущает в этой воодушевлённой преданности, в придыхании, с которым здесь произносят имя основателя. Не завод, а секта какая-то. Я решаюсь:

— Анна, зачем вы написали ту записку?

Анна бледнеет, но взгляда не отводит:

— Вам необходимо уехать. Сегодня же. Вечерним поездом.

— Может, вы объясните, что мне угрожает? Я впервые в Запрудном, у меня здесь нет и не может быть врагов. Я работник архива, Ань, я не Джеймс Бонд.

Анна берёт меня за руку и тянет за вырастающую из земли трубу, уводя от возможных взглядов.

— Вы не понимаете, а я не в силах вам объяснить. Я просто не могу! Да вы и не поверите... — шепчет она, а я смотрю на своё отражение, купающийся в ужасе, затопившем её расширенные зрачки.

Девчонка и правда перепугана до полусмерти.

— Обещайте, что вечером вы уедете!

Я верю, что она напугана. Я верю даже в то, что сама Анна считает угрозу, чем бы она не была, реальной. Я верю в то, что это нездоровое местечко, населённое еб(а)нутыми на всю голову заводопоклонниками. Но я действительно являюсь простым научным сотрудником историко-архивного института, с которым никогда и ничего не происходит. И я остаюсь. Дорабатываю день, ужинаю в кафе, неподалёку от гостиницы, принимаю душ, выпиваю 2 рюмки коньяка и ложусь спать.

Ночью меня будит далёкий шум откуда-то с соседних улиц. Видно плохо, но в просветах между домами я умудряюсь разобрать молчаливую процессию, движущуюся в сторону завода. Людская змея медленно ползёт, озарённая отблесками чего-то вне моего поля зрения. Когда они взбираются на холм, к заводу, я замечаю то ли повозку, то ли движущийся помост, с водружённым подобием столба, к которому привязана пылающая кукла или чучело. Чучело начинает кричать и биться, не в силах сбросить, удерживающие его узы. "Что за чудной сон?" — думаю я, возвращаясь в кровать досыпать, и сплю до утра уже без сновидений.

На утро каждый дом, каждый перекрёсток Запрудного украшен флагами и транспарантами "Мир! Труд! Май!".

Анна на работу не выходит, видимо, заболела. Нужно узнать её адрес у ЕБ [АХАХАХА, ЕБ] и навестить вечером.