Экстра: 20. Патриархат.

Ничего не случилось. После. Все остались живы.

Жив я. Жива Соня. А это и есть «все».

Все — это мы двое. Остальные тоже дышат, наверное, но их общность меня не касалась. Да, они существуют, но целостность их групп никогда не была моим приоритетом.

Моё — всегда было передо мной. Теперь — в нас двоих.

И, может, я всё-таки должен был пострадать — это было неизбежно. За то, что вытаскивал оружие без настоящей нужды. За то, что рассуждал нагло и бесчеловечно — тоже без веских на то причин. И раз уж не умер от собственного пистолета и её рук, моё тело, похоже, выбрало другой способ расплаты: мне стало физически плохо.

Сначала — прямо ночью. Но я сумел это проигнорировать. Соня уснула у меня на плече, и я решил не показывать слабину, не тревожить её. Она и так легла в кровать крайне взбудораженной, потрясённой моей настойчивой просьбой... нажать на курок.

Я колебался: то ли открыть окно, то ли вызвать скорую. Мысль о враче пришла только утром, когда стало совсем скверно. Нетерпимый жар.

Соня проснулась первой — первой и единственной, потому что я так и не сомкнул глаз. Сразу заметила, что со мной всё неладно, и мгновенно запаниковала. Не знала, что делать.

Сначала стянула с меня одеяло, потом снова накрыла.

Бестолковость. Но по-своему трогательная.

Да и когда она хоть за кем-то приглядывала? Девчонка же, по опыту.

Но я был уверен: в ней это есть. В каждом человеке есть — память. Генетическая, вековая. Рефлекс. Она справится. И я на это сильно и рассчитывал. Потому что в начале все действуют по нутру. А кто вообще рождался, уже умея всё?

— Я сейчас врача вызову, — наконец выдохнула Соня. А потом, уже тише, добавила: — Ты знаешь номер?

Так и не дождавшись ответа, она схватила с тумбочки мой телефон. Пальцы дрожали. Своего, конечно, не нашла бы — лежал где-то разряженный.

Я осторожно перехватил её руку.

— Не надо. Лучше найди жаропонижающее, — сказал я, делая вынужденную паузу: голова раскалывалась. — В ванной, внизу, та, что с зеркалом. Там ящик — бери.

И сам не понимал, чего во мне больше в этот момент было — редкой слабости или упорного упрямства. Врач мне действительно был нужен, но сильнее хотелось понаблюдать, как справится Соня.

Она замерла. Не привыкшая принимать решения, она, вероятно, даже не представляла, что от неё могут ждать поступка. Её жизнь до меня была безопасной и несложной: родители, школа, колледж, подружки. Никто не требовал, чтобы она отвечала за чужое состояние, тем более мужское. Всё, что требовал отец — это, может, хорошие оценки. И на этом всё.

— Но тебе же плохо... — всё-таки вымолвила она, словно пошла против моих слов. Только голос был тонкий, срывающийся.

Я откинулся на подушку и закрыл глаза. Позволить Соне найти в себе то, чего она раньше не знала? Да. И я не ответил, просто кивнул. А она медлила.

Наконец положила телефон обратно на тумбочку. Шагнула к двери, тихо спустилась по лестнице — босиком, неслышно.

Интересно, что она принесёт, если не найдёт жаропонижающее? Чашку чая? Стакан воды? Холодное полотенце на лоб — почти по сценарию дешёвого кино?

Но всё это и есть настоящая традиция. Там, где порядок естественен, нет места выдуманным сложностям. Сила всегда в простом.

Спустя немного я услышал гремящую посуду. Соня возвращалась. В руках — какая-то кружка.

— Попробуй, — прошептала она, удерживая кружку так бережно, будто в ней была не вода, а её собственная душа. — Я растворила жаропонижающие, — уточнила Соня, словно боялась, что я не пойму очевидного.

Она озвучила то, что и без того было ясно. Но в моём состоянии даже эта простая фраза стала нужной: иначе я, может, и вправду переспросил бы, что она подсыпала на дно.

Я взял кружку и сделал глоток. Обычный кипяток с лёгкой горечью лимона. Но важным было не это. Важным было то, что Соня впервые вошла в роль: металась по дому, искала спасение — уже не для себя и не от меня, а для меня. И именно это, тихое и незаметное, делало всё происходящее подлинным.

— Вот, — я улыбнулся как мог. — Уже легче. Видишь? Обошлись без врача. Ненавижу больницы и всё, что к ним прилагается. Лучше уж сразу... — я осёкся.

Соня посмотрела так, будто я допустил что-то страшно неуместное. И, наверное, допустил. Она присела на край кровати — настороженно, осторожно, словно и правда представляла меня в палате с белыми стенами, если её усилия окажутся тщетны. Я заметил, как она спрятала руки между коленями, чтобы скрыть дрожь.

— Ты всё равно плохо выглядишь, — наконец сказала она. — Может... хотя бы градусник?

Я усмехнулся, покачав головой.

— Градусник? Ты серьёзно? Узнаем точное число, и что дальше? Если там тридцать девять — ты же не сможешь этим ничего изменить. Разве что лишний раз испугаешься.

Соня замолчала. Задумалась над проблемой, которая в самом деле была ей не по силам. Но через минуту поднялась и пошла искать градусник. Слышно было, как она гремела ящиками, что-то роняла. Я слушал и испытывал... странное удовлетворение.

Она старалась. Для меня. За меня. Неумело, по-детски. И всё же вернулась — с градусником. Подала его, почти гордо.

— Держи.

— Спасибо, — я взял. — Без этого я бы точно не успокоился. Знать цифру — вот главное спасение. Но знаешь... мне и без неё понятнее всего одно. Мне нужна надежда на лучшее. А надежда — это ты. Ты — лучшее.

Соня отвела взгляд, словно не знала, куда себя деть от этой фразы. Я сунул градусник под мышку и закрыл глаза. В комнате воцарилась тишина. И слышно было только её дыхание — робкое, как на экзамене.

— А ты когда-нибудь думал, что если окажешься совсем один, где-то далеко... так и остался бы с температурой лежать? — неожиданно произнесла она.

Я прикрыл на неё один глаз.

— Нет. — Пауза. — А ты когда-нибудь думала, что будешь сидеть рядом с мужчиной, которому плохо? — ответил я вопросом на вопрос.

— ...Нет, — покачала головой.

— Ну вот. А теперь сидишь, — сказал я, открывая оба глаза и глядя прямо на неё. — Привыкай, Соня. Так устроена жизнь. Настоящая. Тяжёлая, требовательная, но именно в этом её смысл. И... ты учишься быть рядом, когда это действительно необходимо — принимать, заботиться, поддерживать. Это и есть порядок, которому следуют... веками. Почти религиозно.

Градусник пискнул. Я вытянул его и мельком глянул: тридцать восемь с половиной. Не конец света. Но для Сони это, похоже, было событие вселенского масштаба — она сразу выдернула градусник из моей руки.

— О, нет... — слетело с её губ.

— Жить буду, даже не надейся на обратное, — сказал я и вернул градусник на тумбочку, прежде чем Соня успела прийти в панику. — А ты... всё равно будешь здесь, со мной. И мне важно не то, что ты умеешь. А то, что ты рядом. Остальное я доделаю сам. Я — строю, ты — держишь. В этом и есть равновесие.

Соня непонятливо посмотрела на меня. В её глазах — облегчение, усталость и что-то ещё, чего она сама не готова была признать. Я дотянулся и взял её за руку.

— Вот так, — сказал тихо. — Как-нибудь научимся всему вместе. Я, знаешь ли, вообще не помню, когда последний раз принимал лекарства.

— Тогда я буду помнить за нас двоих. Я слежу за тобой. Всегда буду рядом, чтобы ты никогда не страдал... Я обещаю.

Соня не отняла руку и по инерции опустилась на мою грудь. А я снова закрыл глаза и позволил себе слабость — впервые не для себя, а ради неё. Чтобы она прочувствовала: мужчина рядом может быть и сильным, и больным, и всё равно оставаться её центром.

И это было важнее любого исхода за не вовремя вызванного врача.

***

Ближе к вечеру мне и правда стало легче. Но эта регрессия в кровати, с режимом больного, уже начинала раздражать. Соня весь день металась от окна к окну, как запертая птичка. То снова чай принесёт, то пытается накормить кашей с подгоревшими персиками. А ещё несколько раз — думая, что я сплю, — склонялась и украдкой целовала меня в лоб.

— Эй... не спи так долго, Дим. Мне страшно. Очень страшно.

Эти её слова, эта тревога, нарастающая с каждой минутой, вынудили меня не просто подняться, а восстать. Нельзя было оставаться рядом и при этом таким — безучастным. Соня слишком явно дрожала за меня.

Да, именно дрожала. Её дёрганье и разбудило меня окончательно: она тянула за плечо, словно боялась, что я больше не открою глаз.

В итоге я укутал её в шарф — и мы отправились в торговый центр. На машине.

И, может, я слишком быстро привык к домашней тишине, но там оказалось невыносимо громко. Даже для меня — человека, в голове которого обычно гул статичных звуков.

Несмотря на позднее время, люди всё ещё бодро сновали по этажам: хватали пакеты, трогали вещи, мерили, жадно вглядывались в яркие витрины. Казалось, каждый из них уверен — именно здесь и именно сейчас он выбирает судьбу. Свою, чужую, новую. Навсегда или всего лишь на примерку.

Кофта, куртка, кружка кофе навынос — почти целая жизнь. Только очень маленькая.

Я лишь улыбнулся, наблюдая за этим. И то — запоздало, отстранённо. Слишком давно не видел этой стороны жизни: спешки впустую.

— Это тотальный идиотизм, Соня. Присмотрись внимательнее, — сказал я тихо, так, чтобы слышала только она. Стоял у неё за спиной, наклонившись к самому уху. — Все думают, что свобода — в том, какую кофту взять. А на самом деле свобода — позволить себе отказаться от выбора. Перестать бесконечно выдумывать. Знать, где твоё место.

Соня повернула голову ко мне... чуть испуганно.

— Но ведь... разве плохо выбирать себе новую одежду? Что в этом такого?

— Нет, — мои руки легли ей на плечи. — Плохо — катастрофически плохо — тратить силы на иллюзию, — спокойно пояснил я. — Унизительно забивать голову ерундой. Тем более дешёвой. Подлинный выбор, как и истина, всегда один. Всё остальное — декорации.

Я подвёл Соню к витрине. Мы зашли в ближайший магазин, и я снял первое попавшееся платье. Чёрное, простое. Какое-то даже совсем неплохое — правильное. Вложил ей в руки.

— Вот, держи. И не потому что ты захотела — ты ещё не успела ничего захотеть. А потому что я помог тебе заранее. Выбрал и показал: всё это не имеет значения. — Соня растерянно рассматривала вещь, а я продолжил: — Так всегда было. Так есть. Так и будет. — я наклонился ближе. — Вот и весь выбор, Соня. И он уже сделан. Конец.

Соня взяла себе что-то ещё, всё в том же магазине. Я даже не присматривался — она и сама не задержалась. Может, достаточно быстро я отбил у неё вредную привычку терять время на пустяки.

После, когда меня снова начало знобить, но я об этом умолчал, мы спустились в кофейню на первом этаже. Сели. Я заказал чай — ей тоже.

Соня молчала, словно опасалась говорить громко и перекрикивать музыку, шум вокруг. А я слушал. Смотрел.

За соседним столиком сидела парочка. Парень с серьгой в ухе и длинными волосами, девчонка с блестящим рюкзаком и яркими ногтями. Они оживлённо спорили — она размахивала руками, он улыбался и поддакивал. Я наблюдал, пока не рассмеялся вслух.

— Видишь? Он старается быть мягким, она — сильной. Думают, что нашли себя. Что у них какая-то «особая самобытность». Но всё это маска.

Соня украдкой взглянула на них, потом на меня.

— Какая ещё маска? — она надломила печенье, другая половинка случайно упала в чай. Сделала вид, будто так и надо. — Они вроде без масок...

— Маска самодостаточности. Они верят, что независимы. Но я смотрю и знаю: он улыбается, а внутри ненавидит её за то, что она играет в лидера. А она ненавидит его — за то, что он это позволяет. — я сделал паузу. — Считать, что можно меняться ролями, будто дозволено отменить всё то, что веками стояло на достоверном месте... ошибочно. Знаешь, чем это всё кончится? Они вернутся домой. Она ляжет рядом с ним и захочет, чтобы он был мужчиной. А он — чтобы она проявила к нему ласку. От этого не убежишь.

Я накрыл запястье Сони своей ладонью. Она чуть дёрнулась, но осталась.

— Пойми, Соня. Это и всё остальное, что за этим следует — малобюджетный спектакль. Актуальное существование — вот оно. Кто-то всегда отвечает, а кто-то следует. И именно в этом нет обмана, заблуждения. А так... некачественный шум в торговом центре и пустая болтовня в кофейне. И сомнительно, когда человек отказывается от роли, которая дана ему не случайно, а по праву рождения.

Соня замялась, потом тихо сказала:

— Но... разве всё так просто? Разве не нужно хотя бы попробовать разобраться, чего ты сам хочешь... что тебе ближе?

Я усмехнулся и перебил её:

— Соня, ты всё ещё пытаешься найти «свой путь» в этом хаосе? Но слушай внимательно: настоящий порядок в мире — это патриархат. Всё остальное — пустые попытки примерить чужую роль, которая тебе не принадлежит.

Я смотрел ей прямо в глаза, пока она опускала взгляд. Иногда косилась на ту самую парочку — словно пыталась примерить на них мои слова. Что-то внутри себя она точно прокручивала.

И в этот миг я понял — она меня слышит. И она со мной согласна.

Салата мы так и не дождались — внезапно мне стало хуже. Как будто удар по вискам. Воздух в торговом центре сделался липким, тянущимся, в груди — холодно, руки не слушались. Я попытался встать, но Соня сразу заметила. Я пошатнулся.

— Дима... тебе плохо!

Я отмахнулся, но она уже схватила телефон. Не врача — такси. В её движениях не было сомнений. Вела она — не я. И это... злило больше, чем собственное бессилие. Но остановить её я не смог. Да и зачем?

Мы вышли к парковке. Моя машина осталась там же. Соня сунула руку мне под локоть и повела — будто я ребёнок. И я ей позволил.

Только переживал, что ей самой тяжело может быть — с этим ложным дитятком.

Такси оказалось тесным. Соня, конечно, не заказала бизнес-класс, но мне было не до этого. Я рухнул на заднее сиденье, голова закружилась мгновенно. Соня села рядом, её пальцы всё ещё держались за мою куртку. Не отпуская, она твёрдо назвала водителю адрес — даже не спросив у меня.

Я закрыл глаза. Мир плыл — слишком тяжёлый, слишком неудобный. И тогда, сам не зная зачем, я опустил голову ей на колени.

Смешно, но... мне сразу стало легче.

Я ощущал её дыхание где-то совсем близко, её осторожные движения — как она боялась пошевелиться, чтобы не потревожить меня. Её ладонь легла мне на лоб.

— Соня, — прошептал я, почти не размыкая губ. — Вот для чего ты мне нужна. Не для споров. Не для глупых слов. А для этого. Чтобы держать.

— Я и не спорила...

— Тсс... Тише. Ты споришь даже сейчас.

Такси тронулось, оставив мой „Мерседес" позади. И вдруг я понял — эта сцена не случайна. Она не просто полезна, а необходимая часть моей жизни.

Я прожил слишком много лет без права на слабость. Всегда выше, всегда впереди, всегда сильнее. А сейчас — голова у неё на коленях, её ладонь дрожит в моих волосах. И мне не стыдно. Не унизительно. Наоборот — в этом есть обязательность. Тот самый минимум, без которого, как оказалось, мне уже никак.

Вот для чего существовала Соня. Когда-то девочка — а скоро моя жена. И я тоже был мальчишкой, но теперь, мужчина, сломленный телом, держусь на её молчаливой поддержке. И странно, но именно в этом почти детском состоянии я ощущал больше лидерства, чем во всех своих словах, угрозах и контроле. Потому что позволил себе закрыть глаза без страха — зная, что рядом она.

Соня ещё не понимала, но в её заботе заключалось всё её предназначение. Это была её территория. Навсегда.

— Дим, а мы точно правильно едем? — её голос дрогнул. В темноте Соня явно не узнавала дороги и начинала нервничать.

— Не знаю, — улыбнулся я, не открывая глаз. — Ты сейчас за главную. Прости, не могу сесть за руль.

— Может, тогда всё-таки в больницу? — снова неуверенно предложила она.

— Ну уж нет.

Она тихо вздохнула, согнулась вбок и коснулась щекой моей головы — неловко, осторожно, но с такой настойчивостью, словно это было условием, чтобы я остался рядом.

— Знаешь, Дим... я без тебя совсем потеряюсь. Мне и так страшно. Мы сейчас и правда заблудимся... а я твою машину больше люблю. И тебя. Так что... не смей меня бросать, пожалуйста.

Я улыбнулся, не открывая глаз:

— Бросать? Мне что, снова шестнадцать? Нет, Соня. Я взрослее всех твоих страхов.

***

🎈🧸Мой тг: Сильвер Стар