Экстра: 19. Пустой жест.

Посреди ночи я проснулся в холодном поту. Мне снился кошмар — будто я обидел Соню.

Жестоко. Навсегда.

Только это был не совсем сон. Мы ведь легли в разные комнаты ещё с вечера. В разных кроватях и уснули. И я действительно её обидел.

Обычно сны — лишь образы, ложные, обрывки слов, малопонятные. Но тут я ощутил именно её эмоции — настоящие, раненые. Она была убита.

Убита мной. По-настоящему.

На миг мне даже показалось, что я способен пожалеть. Обо всём сразу. Глобально. Даже о том, как велел ей выбросить к чёрту ужин — в то время как тысячи людей в мире голодают. О том ещё, что порой бываю слишком груб. Словно она мужчина. Словно обязана понимать меня наравне с мужчиной — и терпеть. Что именно этим я причиняю ей боль. Своей резкостью.

Но нет. Открыв глаза, я сожалел лишь о том, что не взял всё на себя. Как делал всегда. Абсолютно всё. Зачем-то потянул Соню в это.

Свадьба. Работа. Влад.

Да даже Кристина — с ней я мог разобраться сам. Задолго до.

Я ведь знал, что они всё равно свяжутся. Знал. Люди всегда, в итоге, каким-то неизбежным счётом возвращаются друг к другу. Даже недруги — и те чаще. Почему же я не сказал Кристине заранее, опередив её любую поганую болтовню:

«Развяжись уже с Соней. А если нет, если тебе это общение так необходимо — если оно необходимо Соне — держи свои идеи при себе. Хочешь ей помочь? Тогда сделай единственное, что можешь: исчезни из её жизни. Молчи. Не пиши. Не звони. Это будет твой единственный хороший поступок».

Когда-то у меня был шанс избавиться от Кристины окончательно. Так, чтобы никогда больше даже не вспоминать о ней. Но я этого не сделал.

Я стал ценить жизнь — чужую, свою. Потому Соня сделала для меня бесценным само время.

Проснулся я около четырёх утра. В комнате было холодно. Я закурил прямо в спальне, даже не открыв окно. И почти не сомневался: Соня заперла дверь. К себе.

Она не ждала меня. И даже если бы я захотел поговорить с ней сразу, не откладывая — ведь уснуть я всё равно не смог бы, — мне бы это не удалось.

Что я собирался ей сказать?

«Прости. Прости, моя девочка. Скажи, чего ты хочешь — и будет так».

В кровать я так и не вернулся. Курил снова, сидел у ноутбука.

А утром, прежде чем от меня прозвучало хоть что-то, хотя бы отдалённо похожее на извинение, Соня сама подошла. Мы столкнулись в коридоре. И она сразу протянула мне... открытку.

— Это тебе, — сказала. — Сама сделала, — зачем-то добавила.

Будто это не было очевидным. Будто где-то поблизости, в семь утра, можно было купить такой памятный предмет — картонный аксессуар для общения.

Я не стал уточнять, не спала ли она ночью, как и я. И не провела ли часы, усердствуя над этой поделкой. Захотелось ответить чем-то своим — сразу, мгновенно. Но у меня не оказалось ничего. Ни мелочи под рукой. Ничего — кроме моих собственных рук.

И тогда я прижал её к себе. Крепко.

— Спасибо... спасибо... спасибо, — прошептал я ей в макушку, трижды, пока она не затаилась у меня в груди.

Мне были безразличны такие мелочи. Но именно эта — примирила нас. Да, вот такая ерунда. А ведь я готовился куда основательнее, думал вовсе не о сувенирах. Переживал, что придётся придумать что-то радикальное, лишь бы вернуть безобидный взгляд Сони.

Чтобы её глаза снова смотрели на меня без обиды.

Я видел себя самым худшим человеком — и потому был уверен: Соня не простит сразу. Что, если она возненавидит меня надолго?

Каждый мой поступок словно отмечал меня этим самым непростительным. Я и сам себя не простил бы. С чего вдруг? Может, и убил бы себя, за этот бесконечный список нанесённого ей урона.

Только вот оставить её одну? Соню? Нет. Никогда.

Во мне жило болезненное знание, к которому я возвращался снова и снова, будто одержимый. Возвращался каждый раз, прежде чем окончательно решить, что для этого мира я уже сделал всё. Знание простое: кроме меня, с ней не справится никто больше. С Соней.

И я никогда не хотел для неё другой жизни. Только той, что выстраивал сам. Мысль о том, что Соня могла бы быть «обычной девушкой» — доступной, стандартной, понятной и одинаковой с остальными, — выворачивала меня.

Это было отвратительно. Унизительно.

Просто — быть, как все.

Я развернул открытку. Внутри — цветы, вырезанные из глянцевого журнала, и корявая надпись фломастером: «Чтобы мы всегда были вместе».

Нелепая, по-детски искренняя вещь. Смешная.

И именно этим — страшная.

Соня смотрела на меня так, будто ждала ответа на самый важный вопрос своей жизни. Она... всё ещё искала радости рядом со мной. Словно от моей дальнейшей реакции зависело всё её хрупкое счастье.

Даже если временами ей придётся его оплакивать.

Я улыбнулся, хотя внутри кольнуло — слишком сильно, как от удара. Ведь если уж кто-то из нас должен был раскаиваться, то это был я. Я — тот, кто обязан хоть как-то это выразить.

Сожаление, жалость, стыд.

Хоть намёк на желание исправить ошибку.

— Конечно, — сказал я, аккуратно складывая картонку обратно. — Всегда. Навсегда.

Но её «всегда» и моё «всегда» были... разными. Слишком разными. Для Сони — это был шанс на освобождение, на жизнь без проблем. Для меня — ответственность, от которой не было побега. Для нас обоих.

И я знал: рано или поздно это «всегда» станет страшнее любых клятв. А мне ещё предстояло сделать слишком многое, прежде чем все позволят себе вздохнуть с облегчением.

— Ты злишься? — спросил я. Просто уточнил. Для подстраховки. На всякий риск — вдруг Соня всё же что-то на меня затаила. Утаила.

Она заморгала, не сразу поняв.

— На что?

— Вчера, — я смотрел прямо в неё, не мигая. — Ты ведь рассердилась. Прости.

— Я... наверное, да. Но сейчас уже нет. — Она улыбнулась. — Это ведь ничего не значит.

Я не отводил взгляда.

— А если бы мы не встретились этим утром? Если бы ты не сделала эту открытку?

Я поднёс поделку к её самому носу, словно напоминая. Будто боялся, что она могла так быстро забыть.

— Дима, это неправильно. Ну, додумывать. Мы же здесь. Я бы всё равно... сделала. И простила. — Она сказала это слишком быстро, словно опасалась, что я усомнюсь.

И потому я усомнился. Склонился ближе:

— Ты уверена, Соня?

Она нахмурилась. Этот мой вопрос явно был лишним.

— Я не умею долго злиться. Особенно на тебя. — Соня пожала плечами.

Я отстранился, убрал руки за спину. Допрос был окончен.

Всё оказалось слишком просто. Хоть мне и стало спокойнее. Казалось, она и правда верила — и я тоже, вроде как, должен был верить — что всё решается вот так. Элементарно.

Очень короткой памятью и... открыткой.

***

Приняв немного лукавое решение — позволять Соне именно то, чего она хочет, — я смирился и с тягостной мыслью о том, что... Кристине, так или иначе, быть в нашей жизни. А значит — и всем остальным гостям на свадьбе. Малой церемонией в церкви точно не обойдётся.

Поэтому днём я позвонил в ресторан. Выслушал их предложения, отметил галочками нужное, отрезал лишнее. Всё должно быть без затруднений, на раз-два — хотя бы в этом.

Нет, мне вовсе не было всё равно на меню. Просто хотелось, чтобы проще. Всё, что уже и так простое, — ещё раз упростить.

И я преподнёс этот список Соне. Под её добрые глаза, ждущие одобрения. К тому моменту мы уже сидели в машине. Я ведь решил идти до конца — по дороге своего сговорчивого дружелюбия, внимательнее прислушиваясь к Соне. И она предложила приостановить поиски платья для неё и подобрать что-то мне.

Нет, не платье. И даже не фату. Договорились: пусть это будет рубашка.

— Посмотри. Выбери что-нибудь, — на колени Сони упало распечатанное меню ресторана, а я уже завёл машину. — Я просто подумал: тётя Олеся наверняка приедет. И... знаешь, лучше быть готовыми. Нельзя расстраивать твою тётю ужином, иначе она останется и на завтрак.

Соня оживилась, даже рассмеялась. Склонилась над бумагой, водя пальцем по строчкам.

— Может, вот это? Салат с морепродуктами. Очень хочу.

Удерживая руль одной рукой, другой я накрыл её ладонь и спокойно отодвинул листок в сторону.

— Нет.

— Почему? — Соня подняла на меня глаза, голос её прозвучал рассеянно.

— Потому что этим легко отравиться, — произнёс я тихо, почти по слогам, так, чтобы у неё не осталось сомнений: я рационален. Прав. — И сейчас вовсе не сезон рыбы. Я бы не очень хотел отвозить тебя в клинику... в нашу первую брачную ночь.

Я постарался сказать это мягко, с оттенком шутки. Но Соня замолчала. Может, согласилась. Может, успела расстроиться. А может... её смутило другое.

Слишком чёткие мои рассуждения. Слишком прямые. Слова, где я чересчур уверенно расставил акценты. Легко угадывалось: я уже вижу нас вдвоём и на это рассчитываю — в ту ночь.

Она снова наклонилась над меню.

— Ну... тогда вот это. — Соня сделала паузу, вчитываясь в длинное название, где больше было букв, чем смысла. — Деконструированный тартар из маринованного желтка и лёгкоподкопчённого тунца в ионной суспензии с соусом на основе...

— Тоже нет, детка. — Я не дал ей дочитать. На секунду всерьёз подумал, что у неё закружится голова от одного перечисления. У меня уже начиналась. — Риск интоксикации только выше, если ты сама не понимаешь, что окажется у тебя на тарелке.

— Хорошо. Тогда выбирай сам.

На этот раз её голос прозвучал уязвлённо, с оттенком досады. Наверное, её задело, что в таких ресторанах она всё равно мало что понимала. Вероятно, куда больше удовольствия ей принесло бы пойти в то самое кафе с любимым мороженым. Или даже в «Макдональдс».

— А я уже выбрал, — напомнил я, скользнув взглядом по меню. — Я просто попросил тебя что-то добавить. Неужели это так сложно?

Машину слегка повело по заснеженной дороге, и, пока меня не занесло куда серьёзнее, я улыбнулся и добавил:

— Просто я не уверен, на что у твоей тётки аллергия. Может, отправим меню ей на согласование? Я сам уже запутался: где тут стартер, а где салат...

Мы встали на светофоре, и я повернулся к Соне. Укутанная в голубой шарф, она... слабо улыбнулась. Будто ей было мало одного лишь факта, что я всем этим занимаюсь.

А я смотрел на неё и думал: только бы она не расстроилась.

И мне было трудно отпускать контроль. Ослаблять хватку. Но даже если все в итоге отравятся — это не так неисправимо, как если бы я снова заставил Соню ощутить несправедливость. Затаиться. Замкнуться.

Придётся идти на компромисс. Да. Заказать свадебный торт. Им я накормлю Соню. И она просто не успеет дойти до артишоков, маринованного желтка или чего там ещё. Все останутся довольны.

— А может, тогда вообще без ресторана? — тихо заговорила Соня. — Ну... мама же приедет. Она ведь может приготовить.

Я промолчал, а светофор загорелся зелёным.

Слепая, но безграничная вера Сони заставляла и меня верить в то, что самообман — не самое худшее. Притворство иногда спасает от слишком прямой, унылой реальности.

***

Человек с нулевой толерантностью. Без прикрас — холоднокровный. И я был именно таким.

Невозмутимо кивать я умел. Без паники. Но иногда сдавался. И вместо того, чтобы опустить оружие, — снова брал его в руки. Словно оно приросло ко мне.

Так и было. А как иначе? Я убивал людей. Когда-то. Как могло быть по-другому? Терпение к чужому мнению я терял мгновенно. Снисходительность — тоже. И тогда становился опасным.

Поэтому, несмотря на то что в ту ночь, после бесконечных рубашек и разговоров об ингредиентах, Соня вернулась в нашу общую кровать, меня охватили сомнения. Они были и раньше, но с закатом — усилились.

Я не был уверен, что она... действительно со мной до конца честна. Что её открытка — настоящее доказательство, а не пустая форма. Что это — конец недомолвок. Моё же утреннее согласие со всем этим оказалось... ничтожным.

Но Соне не обязательно было знать о моём раздвоении. А вот я — хотел знать правду. И уже придумал, как это выяснить.

После душа Соня сидела в кресле, вертела в пальцах резинку. Мокрые волосы липли к шее, едва доставали до плеч. Завёрнутая в полотенце, вздёрнув голову, она смотрела на немой телевизор. Он, ещё до её появления в доме, стоял здесь почти бесполезным предметом. Почему без звука? Может, не нашла пульт. А может — делала вид, что увлечена картинкой, а на самом деле слушала тишину.

В моих руках был пистолет. Холодный. Тяжёлый. Последние дни я почти не выпускал его из пальцев — словно заранее знал. Соня пока не заметила этого беспощадного факта — я не дал ей повода. За спиной оружие медленно поворачивалось в моей ладони, будто я колебался. Будто ещё думал. Но на самом деле всё уже было решено.

— Ты ведь веришь в своё «навсегда вместе», да? — спросил я. Она осторожно повернулась ко мне. Кивнула — сразу, почти без раздумий. Но я продолжил: — Тогда пойми: меня не всегда нужно прощать. Я и не прошу. Но если «навсегда» — значит и честность такая же. Не нужно тайных обид. Лучше скажи. Хочешь — ударь. Но не делай вид, что терпишь. Потому что «навсегда» — это не только любовь. Это ещё и дружба.

Пытаясь осмыслить мои слова, она всё ещё не понимала, куда я веду. Вряд ли ожидала, что к чему-то настолько лишённому сочувствия. Но одно было ясно: не к простому ответу.

Я шагнул ближе, перегородил ей весь вид на телевизор, навис напротив. Склонился, взял её за руку и... вложил оружие в ладонь.

Соня вздрогнула так резко, будто её ударило током. Опомниться не успела — пальцы уже судорожно сжались от испуга вокруг рукоятки. Но слабо. Слишком слабо, чтобы это стало угрозой.

Детская хватка на чужой вещи. Пустой жест.

Никакого применения не последует. Даже намерения на это не предвидится.

Я медленно опустился на одно колено, удерживая её руку в своей. Подвёл дуло к собственному лбу.

— Тогда докажи. Потому что я не верю. Стреляй. У тебя есть шанс избавиться от меня. Всё также навсегда.

Соня застыла.

— Дима... ты что...

Она хотела что-то добавить, но голос у неё пропал. Пистолет качнулся в её руках, почти выскользнул, но я удержал.

— Стреляй, — повторил я, словно подталкивая её. — Давай. И потом... потом ты сможешь рассказать всем правду. О себе. Обо мне. О нас. Почему бы тебе не сказать больше? Почему бы тебе не сказать вообще всё? Пока ещё я тебе никакой не муж, и тебе не обязательно меня выгораживать. Ведь я сделал всё то... другое, прежде чем кольцо легло на твой палец. — пауза. — И если ты не решишься сейчас... Второго шанса не будет.

Соня... сильно задрожала. Смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых всё перемешалось: ужас, жалость, любовь, беспомощность.

И я чувствовал, как холодный металл давит мне на лоб всё меньше. Как её рука совсем ослабела. Она едва удерживала оружие, едва не падала в обморок. Вот-вот могла выронить пистолет. А потом и сама съехать на пол — ни живая, ни мертвая.

И... этого было достаточно. Потому что я знал: она не сможет. Никогда.

Она не отменит своего «навсегда». А простила она меня искренне.

***

🎈🧸Мой тг: Сильвер Стар