Экстра: 17. Кричит и плачет.

Если бы Соня была моей жертвой... мне бы стало сложно с ней обходиться. Я о том — а как вообще поступают с жертвой? Как с ней обращаются? И вообще — с этим, с этой — живут? А зачем?

Это, должно быть, очень сложно. Очень, наверное, выматывает.

Как, в целом, называется такой, видимо, сверхидейный человек, у которого есть жертва? Хищник? Мне почему-то представилось, что ему, такому вот человеку — не мне — куда хуже, чем его жертве. Труднее.

Да, она живёт и боится. Это действительно так, и это действительно малоприятно. Это как жить без кожи. Но страх — такая линия. Она константа. Не меняется, даже когда дрожит каждым своим концом. Ну а он? Хищник, я имею в виду. Он питает чувства. Разные.

Когда как. Когда — никак. А когда — и все сразу.

И всю эту невероятную ситуацию ведь нужно постоянно поддерживать. Держать под контролем. Слушать пульс своей жертвы. Беспокоиться — как она там поживает. Твоя любимая. И времени на собственные переживания — в условиях такой интенсивной тревоги — уже не остаётся.

А ведь оно нужно. Это время. Хотя бы просто — чтобы передохнуть. Хотя бы чтобы не попасться, если вдруг дашь слабину и выдохнешься.

И вот именно такие вещи — переживания о постоянном контроле без пауз — могут свести с ума куда быстрее. Если как следует постараться, свести с ума можно ведь кого угодно. Абсолютно любого человека. И именно в этом — в ментальном аспекте — хищник гораздо уязвимее. Обстоятельства, в общем, не для слабонервных.

А что, если с его жертвой что-то случится? Если она — вполне себе спокойно — допустим, умрёт? Он ведь потом тоже погибнет. Но именно он — умирать будет обязательно в муках. Беспокойно.

И нет, не за всё то плохое, что он когда-то сделал или же хотел сделать. Он просто примет этот удар — от жизни, которая никогда не была справедливой — на себя. Возьмёт всю вину мира, если придётся. Потому что он уже давно носил эту неотменимую обязанность — хрупкую жертву под своим покровительством.

Он по-своему... любил этого человека без кожи.

Я ведь тоже когда-то так думал — что я хищник. А Соня — та, кого я выбрал себе в противоположную роль. До нашей помолвки это ощущалось почти естественным. А сейчас — я уже не мог себе позволить так думать. Не позволял.

В каком-то смысле всё это стало казаться... чем-то детским. Игрой в песочнице. Такое пора бы уже перерасти, подзабыть.

Для чего мне теперь гоняться за Соней, охотиться, если я вполне могу, понадежней, усадить её рядом с собой? Хоть и у той же песочницы — пожалуйста. Но только так, чтобы не задерживаться. Так, чтобы никто из нас больше не погиб из-за моих демонических идей.

Скорее всего, сейчас во мне говорил мой двуличный нрав. Очень большой, и очень изощрённый. Потому что всё, чего я хотел, о чём мечтал — я уже получил. Несколько раз. Очень качественно. И теперь мне легко было рассуждать: что, якобы, вся эта песочница необязательна. Что жертва — не жертва. А я — вовсе и не хищник.

Да, я уже начинал ловить себя на мысли, что хочу стать маловажным. Мелким. Не больше крупицы — всё там же, в той самой песочнице.

Если вдруг что. Если вдруг спросят.

Или, может быть, всё это мне диктовал сам момент — тот, что происходил между нами. Такой... который я боялся сыграть слишком уж брутально. Вот и приговаривал себе мысленно, шептал вглубь головы: я не хищник. Я теперь бесполезен.

Во всём этом деле — наверняка интересном — мне уже и дела то нет.

Соня, правда, вряд ли думала так же. Если честно, она просто... остолбенела. Нет, она не стала от меня отгораживаться, но было видно — в голове у неё уже начинали вертеться мысли: как бы, может быть, требуемое всё таки придётся сделать. Но вслепую, без понимания — никаких идей у неё, похоже, не было.

Чтобы отгородиться.

Как бы — если придётся.

Диалог, впрочем, закончился сам собой. А это уже всё сказало. Значит, теперь — действия.

Я, будто безвольный, будто вообще никогда не имел в себе стержня, начал судорожно перебирать в голове: а был ли у меня хоть один подходящий под этот случай опыт? Не было. Всё происходило прямо сейчас, впервые. В реальном времени.

И за какие-то секунды я уже успел нафантазировать: вот я принимаю её отказ — и не соглашаюсь с ним. А потом выбираю нужное решение сам — и настаиваю на нём. Как настаиваю? Да как угодно. Хоть как.

И я до сих пор не уверен — то ли Соня просто пожала плечами, то ли её всю как-то передёрнуло. Предпочитаю думать, что это было согласие. Потому что она всё-таки двинулась. Медленно, но — своей головой ко мне, в живот почти уткнулась.

Она не кралась. Нет. Но явно медлила специально. Наверное, чтобы саму себя не спугнуть.

Я и не торопил — знал, ей вообще не нужно много времени, чтобы передумать. А передумывать, конечно, можно — это разрешено. Но лучше уж в самом начале тогда. А не где-то посередине. Разве что Соня решила, не сказав мне об этом ни слова, поиграть в садизм. Для разнообразия.

Просто я — бездарный человек. На всякие чувственные выдумки. Может быть, если со мной не говорить прямо — я и не пойму ничего. А значит — и не сделаю. Не потому что упрямый. Просто... не пойму. Не соображу вовремя. У меня нет таланта романтизировать вещи.

И ещё — я был готов. Когда придётся — оказаться перед Соней в вечном долгу.

Что надо — ты и сделай. А я потом — тоже сделаю. Пожалуйста.

Вот моё предложение. Вот — как могла бы звучать наша договорённость.

И... Соня действительно делала. Или, по крайней мере, делать начала. Сняв с меня — при моей негласной помощи — джинсы и бельё, она сама взяла мой член, вытянула его наружу и поднесла к губам. Без смущения. Не брезгуя. Без единого движения, которое могло бы призвать и меня тоже почувствовать напряг.

А ведь я немного нервничал, если быть до конца откровенным. Особенно раньше — когда она истерила. Кричала. Плакала. Тогда, в те минуты, я и сам не мог больше ничего о ней вспомнить, ничего по-настоящему про неё рассказать. Всё сводилось к одному: она кричит. И плачет.

Кричит. И снова плачет.

И в таких моментах я, наверное, и забывал о возможности — что мне вообще может это всё... понравиться.

В самом наступлении — в этом самом начале, когда всё только начиналось, когда я впервые на неё наступил — это, конечно, подкупало. Такие к тебе эмоции. Такие реакции — как смерть: единожды, сразу. Но именно поэтому — и не всегда. И точно не навсегда. Потому что всегда хочется чего-то ещё.

Иного. Иного по-другому.

Иного — по-разному.

Да и если бы Соня каждый раз продолжала только плакать и кричать — вряд ли бы она смогла сделать то, чего я вновь от неё захотел. Прямо не сказал, но дал понять. Почти приставил.

И если это не читается как намёк — то, может, я уже и забыл, как они вообще делаются.

Я намекнул достаточно. В её случае — лица уже не отводят.

Она начала не сразу. Как-то водила лишь губами, будто что-то искала, всё вокруг да около — и я уже хотел ей даже сказать: «нечего там целовать». Но вместо этого просто положил ладонь ей на макушку. Уверенно. С нажимом.

Соня всё так же располагалась своей головой на моих коленях. Сделать это поэтому было несложно — ей подсказать.

И... она поняла. До этого, может, не была до конца уверена — действительно ли именно этого я от неё жду. Или же всерьёз надеялась, что пара вежливых поцелуев на кончике, пара осторожных касаний губами — это уже считается.

Что этого хватит. Что, может быть, вдруг — этого окажется достаточно.

И нет, меня не смущали эти звуки — когда они начались — более глубокие. Даже если напоминало чавканье — не я был их причиной. Это была не моя заслуга, а её неумелость. И Соня явно старалась, но в какой-то момент слишком уж поспешила. Начала торопиться.

Но член — это ведь не конфета. Время тянуть и не надо. А Соня, похоже, именно так себе всё и представляла. Может, потому что большинство вещей вообще проще принять через сравнение, через ассоциацию. Сладкое — значит, безвредное. Значит, можно.

Только это её колебание не было отвращением. Я это видел. Она просто проживала момент по-своему. По-девчачьи. Невпопад, но искренне. Я был уверен: что именно так.

— Ну вот, почти всё. — пробормотал я, мои пальцы едва выпустили её макушку.

И услышав мои слова, Соня вдруг замерла. Перестала мне содействовать. Словно она решила взять себе передышку. Будто она надумала остановиться.

И тогда я прижал её голову к себе снова. Снова вцепился в неё — но уже обеими руками. Прижал покрепче. На этот раз — без раздумий.

А мне — не стоило. Правда, не стоило. Но я не сдержался.

Соня тогда — всё-таки вскрикнула.

А я — кончил.

Не сказать, что я уже чувствовал приближение конца, но... эти её звуки. Их тон. И то, что я мог их менять. Мог управлять ими. Управлять ею. Это... и повлияло.

Всё-таки выиграл хищник.

Думать о том, насколько всё это, возможно, было ужасно — я не мог. Я просто... ужасно ослаб. А Соня отстранилась и сильно закашлялась. Привстала почти сразу — и какие-то остатки, совсем немного, сплюнула. Не глядя — прямо себе на ноги и на диван.

И я похлопал её по спине. Ну, не тащить же ей воду — она была такая... будто выдохлась вся, и я просто не мог уйти.

Обычно мужчина, как только закончит — исчезает быстрее, чем вообще появился. И я тоже был тем же мужчиной. Только не с Соней. И мы были дома. У себя.

— Ты такая хорошая девочка... — сказал я, не сдержавшись. Где-то ей в самую макушку.

Она то ли кивнула, то ли просто снова что-то сплюнула. Я видел только её затылок — он дёрнулся резко, вверх-вниз. Я ещё раз провёл ладонью по её спине. Спокойно. Не спеша.

— Значит, ты не против... побыть девственницей? — добавил я. — Если уж так вышло.

На этот раз она обернулась. Глаза у неё были налиты водой, но не от слёз — она не плакала. Просто... устала. Как будто только что переплыла бассейн с хлоркой. Как будто у неё аллергия.

— Я и так ничего не помню. — ответила она глупость и вытерла губы тыльной стороной ладони. Пауза. Потом снова отвернулась — и сказала: — А если всё сначала... ты меня уже больше не любишь? Ну... потом полюбишь только?

— Я люблю тебя всегда.

***

После, той ночью, мы оба спали крепко. Меня и правда отпустило. Совсем и от всего. Я, может быть, даже навсегда успокоился. Голова стала — прямая-прямая, как дорога. И от этого стало совсем просто.

Соня уснула ещё раньше — пока я был в душе. Вернулся, а она уже лежит: на животе, лицом в подушку. Это меня слегка рассмешило. Будто бы она прятала своё лицо от возможного повтора.

Хотя, скорее всего, она просто устала быть выносливой. То есть — быть со мной.

Я ведь не мог выдать ей инструкцию. Ни на новую жизнь, ни на новое поведение. Не мог сказать: «Вот, Соня, держи. Вот тебе инструкция».

Нет, конечно.

Стоило ведь только посмотреть на неё. Просто посмотреть. На то, например, как под её кожей проступают вены — уязвимо. После сегодняшнего они будто стали резче, видимей — особенно на правом виске. Как трещины по стеклу.

Только руку протяни — и всё пойдёт дальше. Внутрь.

И я тогда подумал: где бы мы потом ни жили — там точно не будет бассейна. В том месте.

Пусть будет просто колодец. Мелкий. Не глубокий.

***

Уже на следующий день я особенно остро чувствовал — спокойствие во мне всё ещё держалось. Почти пустое, и от этого особенно звонкое. Оно никуда не испарилось за ночь, не рассыпалось. И я надеялся, что продержится ещё. Хотя бы немного. Хотя бы до того момента, когда мы с Соней вместе шагнём в церковь.

Мне нужно было это определённое состояние — внутреннее равновесие. Потому что появился нужный человек, потенциальный инвестор. Готовый войти со мной в новый бизнес.

Какой — я пока не знал. Да и неважно. Главное — деньги. Большие. И быстро.

Свои контакты я держал на плаву. Даже если сам ничего не начинал — связи в нужных кругах у меня оставались. И вот — один из них вышел на связь. Написал сам.

Соня не должна была ехать. Я вообще не планировал брать её с собой. Но что-то с утра изменилось. Может, в ней. А может, во мне. А уже днём, когда она зачем-то надела мою кофту — спортивную, чёрную, с тремя белыми полосками на рукавах — я вдруг понял: она мой партнёр. Полноценный.

Она — это я.

К тому же, из неё выйдет неплохой ассистент — так я подумал. Что-то в ней теперь виделось абсолютно моим. Неотложным, как жизнь. Моим — и всё. И я полностью ей доверял. Потому что знал ещё — Соня не из болтливых. Рта так просто не откроет.

Проверено: если и откроет — то едва. Еле-еле.

Ждал я этого инвестора долго. Соня — не очень. У неё время вообще шло иначе: она могла без всякого сожаления его тратить. Сидела, играла в телефоне. А я — нет. Я считал каждую минуту. В какой-то момент уже успел подумать, что меня банально кинули. Успел и представить, как найду этого человека и что с ним сделаю — за свой зря потраченный день.

И вот тогда в кофейню зашёл... Влад.

Может, я бы и списал всё на случайность, но он, увидев меня, сразу заулыбался и направился прямо ко мне.

— Привет, Дим. — сказал он, протягивая руку. — Что, даже не встанешь? Столько не виделись.

Я не замялся и не смутился. В отличие от Влада, я не страдал сентиментальностью. О мести я тоже не думал — но отлично помнил, как он меня кинул. С тех пор для меня больше никакого врача просто не существовало.

— Можно было и дальше не видеться. — пожал я плечами.

Он уже сел напротив и только тогда, непродолжительно удивившись, заметил Соню.

— О, привет, заяц. — выдал бывший врач. — Ты что, всё ещё тут отираешься? Вокруг Димы кругами ходишь?

Руку Соне он, впрочем, не протянул. И правильно сделал — знал, видимо, что не стоит.

А Соня отреагировала не сразу. Сначала нехотя отложила свой телефон, потом — мой. Ей зачем-то нужны были оба, чтобы в какой-то дурацкой игре ловить какие-то дурацкие бонусы. А потом... она застыла. Словно увидела призрака. Или — как будто призрак увидел её.

— Привет. — выдала она, глядя мимо него.

— Хотя, чего спрашивать-то, — не унимался Влад, — ясно, что вы с Димой теперь всё: комплект. Я даже, признаться, сначала вас перепутал. Думаю: одно целое сидит. Наверное, уже и шкаф делите... на равные полки.

Так и не дождавшись от Сони никакой реакции, Влад снова перевёл взгляд на меня:

— Ну что... У меня теперь есть деньги. Решил вложиться в твою новую идею. И да — написал тебе с левого адреса. Знал, что если представлюсь сразу, ты даже встречаться не захочешь. Ты ведь не прощаешь. Особенно такое. — он сделал короткую паузу, будто вспоминал, а с чего всё вообще началось. — Тогда тебя чуть не посадили, а я... Я ведь с Лерой завязался. Мы ещё не женаты, но вместе. Она беременна. Сам подумай: на что я должен был тогда ставить? Сейчас всё иначе. Я готов быть твоей правой рукой. Как раньше.

— Мне кажется, это всё в прошлом. — отрезал я. — И, знаешь, если кто-то однажды кусает руку, её лучше не подставлять снова. Слишком велик риск словить бешенство.

На моё сравнение с собакой Влад не обиделся — он даже усмехнулся.

— Да брось ты. Всё это детские обиды. Я вот хочу больницу открыть. Как тебе такая идея?

— Слышал и получше.

— А я серьёзно. Каждый день нужно начинать с чистого листа. На фига все эти старые счёты? Дим, ты что — постарел?

— Да.

И вдруг, послышался голосок Сони:

— А может... может быть можно открыть ветеринарную клинику? Ну, животным там помогать...

Да, едва слышимый голос, ничего не решающий — но именно он в одночасье остановил диалог двух громких мужчин. Точнее, спор, который вполне мог закончиться и дракой. Или чем-то похуже — мы с Владом такие.

Гордость у каждого своя, зубы острые, а воспоминания ещё острее.

Влад вскинул брови. Улыбнулся. Я тоже чуть смягчился — незаметно, только внутри. Где-то глубже. Ближе к сердцу. Туда, где была Соня. Втайне. Не явно.

— А кого мы будем с особым усердием там спасать, Соня? Зайцев? — ухмыльнулся он, глядя на неё.

— Можно. — кивнула она серьёзно, как будто это и правда был самый логичный ответ на свете. — Или... кого получится. Главное ведь — чтобы спасать.

Наступила тишина — а я смотрел на Соню. Не на Влада, не на кофе, который остывал на столе. Только на неё. Выходило, что всё-таки — на дельную Соню. Хоть и с чужим телефоном в руке, в моей кофте. Она теперь выглядела почти своей. Почти уместной.

И именно она сейчас, похоже, взяла и примирила двух бывших друзей. Без аргументов. Без ультиматумов. Просто — своей вечной белибердой, которую она, наверняка, считала толковой.

Соня была доброй. Бесхитростной. Бессмысленной. И потому — безупречной.

И я, сам того не ожидая, решил: может, это всё, не так уж и плохо. Животные по клеткам. Клиника для этих животных.

Может быть.

***

🎈🧸Мой тг: silverstar