Экстра: 8. Метод исключения.

Лицо Сони теперь находилось ровно напротив моего. Её глаза — прямо под моими. Она смотрела на меня не моргая, с непривычной для неё настойчивостью, будто была отчего-то уверена: я стану с ней сейчас «торговаться» и дальше. Она ждала.

Возможно и стану. Ведь я уже предложил ей стоящий вариант и сдержу своё слово. Но всё-таки, не совсем так.

Просто, если человек застыл в испуге, не знает, куда деть руки и что сказать — если он окончательно перед тобой растерян, как Соня например, — что тогда мешает диктовать ему поведение? Говорить, то есть, что делать.

Никаких переговоров в таком случае. У каждого просто своя роль. А оказать твёрдую помощь тому, кто потерял под ногами землю, млея и робея, — это не грубость. Это необходимость.

Меня, может, и бесчеловечно, но совершенно без стыда, не беспокоило, что её отец был где-то внизу. Поблизости. Даже если снаружи, вдруг он вышел в гараж. И эта моя непоколебимость впечатляла. Ведь когда-то я и представить себе подобного не мог. Даже сама мысль о такой решительности казалась мне недоступной роскошью: действовать с волнующим меня расчетом открыто.

Долгое время, ещё год назад, я был уверен, что свои намерения и желания мне нужно тщательно скрывать — от всех, включая Соню. И беспокоило меня это всё до паранойи, до навязчивых, одержимых мыслей. Настолько сильно, что я всерьёз задумался: если мы с Соней так и не сможем сдружиться или договориться, мне придётся пойти на радикальные меры. Например, организовать её похищение.

С отступлением, если предстоит. И с хорошим концом, если повезёт.

Просто у меня имелась одна, крайне весомая привилегия — причастность к оружейному клубу и тир. Я мог, к примеру, прямо дома у себя оборудовать помещение для хранения оружия, и ни у кого бы даже не возникло вопросов. Никаких ко мне подозрений. А на самом деле — я бы сделал комнату для Сони.

На самом деле ещё — оружие не кричит. И оружию не нужно бояться, что его найдут. Значит, в этой комнате должно было быть что-то, что может шуметь и плохо себя вести. Пытаться выбраться. Но кто бы стал делать настолько дикие предположения?

Только тот, может, кто сам на подобное способен.

И, кажется, стоило бы обвинительно мне сказать, что обход чьей-то воли — это не любовь, а исключительно жажда контроля. Только это — лишь бесполезное «кажется». На самом же деле, всё лучше, чем пустое безразличие. Чем сердце, что не питает никакой страсти — чтобы оно неживое было.

В комнате Сони у меня не было времени доводить всё до личного идеала. Не то чтобы я когда-либо был сторонником традиционных прелюдий, но всегда успевал хоть что-то обозначить для неё, прежде чем к ней приступал.

Задать нужный тон важно. И подкрадываться к ней не спеша мне нравилось куда больше. Растягивать ещё момент, когда для Сони, всё в очередной раз оказывалось незнакомым, а потому и отталкивающим. Может, я бы и не был против, если бы она когда-нибудь сама кинулась мне на шею... но уж точно не так, как сейчас. Не в этом ключе, что привёл нас обоих на её кровать.

И вот, в дверь могли постучать в любую секунду, а Соня — передумать. Она ведь поняла, почти сразу, что теперь будет. Таких моментов, когда я оказывался над ней в каждом смысле, у нас было слишком мало — пересчитать можно на пальцах одной руки. И потому она знала, что это значит. Что я имею ввиду.

Я ощущал и, как на моей шее двигается пульс — хаотично. Больше всё-таки от предвкушения, от желания поскорее взять всё в свои руки, которые требовали порядка. Потому что руки Сони оставались прижаты к её талии, ровно к её телу примыкали. Она лежала, словно оловянная фигурка, поражённо, без намерения что-либо менять.

И тогда я положил ладонь ей на щеку. Негромко с ней заговорил, чтобы она вслушалась. А так мог бы вести себя и погромче:

— Придётся тебя всё-таки отдать... — протянул я.

— Кому? — её глаза вмиг округлились, полные испуга.

Неужели она решила, что я на самом деле так поступлю? Верит каждому моему слову?

— Папе твоему. Кому же ещё? — ответил я. — Или кто-то на тебя претендует?

Моя другая рука уже незаметно и быстро скользнула к ширинке. Давно мне не приходилось так изощренно самого себя ограничивать, при этом увлекая Соню разговорами.

Да, всё это было необязательным — речь не о предстоящем сексе, а о том, чтобы намеренно Соню отвлекать. Просто я не мог устоять перед этим искушением. Единственным, на что у меня было время, ведь я делал это всё мимоходом, не останавливаясь. А Соня и так обо всём догадывалась, но мне нравилось думать, что не до конца. Тем более, у неё никогда не было настоящей возможности узнать обо всём как следует — «как и что». Как вообще бывает.

Её представления о близости по-прежнему были скудными, далекими от реальности. И за эту её недалёкость в интимном вопросе меня нельзя было назвать плохим любовником. Потому что моя цель изначально была другой: научить Соню не задавать вопросов, не подвергать сомнению мой опыт, а не рассказывать ей детально, как меня следует правильно ублажать. Меня это и удовлетворяло — чем меньше она знала.

Поэтому, если её когда-либо посещали такие фантазии — сделать мне приятно, особенно когда она ощущала мои пальцы, скользящие по её животу, как сейчас — а я, в свою очередь, уже расстегнул и ей джинсы тоже — она не проронила ни звука.

Во мне самом, если откровенно, преобладало крайне амбивалентное отношение к связям. К тому, как я умел обходиться с девушками. Давным-давно, например, меня увлекала пошлая переписка. Абсурдная, доведенная до предела. Я вполне мог, не моргнув, написать что-то вроде: «У тебя был тяжёлый день, малыш? Пообещай мне тогда, что сегодня ночью, думая обо мне перед сном, ты используешь три пальца вместо двух. Идёт?»

Приносило ли мне это дурачество удовольствие? Да, потому что оно иногда вызывало улыбку. Но зацикленности или глубокого интереса к такого рода озабоченности я не испытывал. По крайней мере, к той, что чаще всего встречается в умах большинства людей: поскорее бы хоть кого-то трахнуть. Хоть как-то, даже если совсем плоско.

Мой когда-то друг Влад писал вещи и более гадкие своим пассиям — а потом и вовсе их делал. А я, когда что-то делал, заранее никого об этом не предупреждал. Не ставил в известность.

Понять, что мне нужно, довольно просто — методом исключения. То, о чём я не произнес вслух, о чём умолчал — и есть моя цель.

На мой риторический вопрос о несуществующих претендентах на её сердце Соня мне ничего не ответила. А совсем неожиданно, прежде чем я успел этому помешать, приподняв голову с матраса, она... поцеловала меня в губы.

И я не был уверен, что это означало. Она никогда не целовала меня первой, по собственной воле. Если не считать моментов, когда её поцелуи являлись частью мольбы. Да, они всё так же оставались искренними, но всё равно были лишь следствием моего выбора.

По инерции я тогда резко отвёл свою голову от её лица. В замешательстве задержал на ней взгляд, словно с укором. Может, и слишком строго для момента, в котором, казалось бы, стоило расслабиться. От неожиданности её реакции я даже подзабыл, как теперь продолжать то, что начал. А Соня ещё взяла и... вдруг мне улыбнулась. Словно заигрывала с моей властью.

И почему-то, уже на этот раз, это вызвало во мне ярость.

Может, в её поведении я уловил насмешку. Или даже больше — угрозу утратить собственный контроль. И я не планировал этого делать, но уже в сведущий миг, схватил её за талию, дёрнув сначала вниз, а потом подвинул её совсем наверх, заставляя сместиться.

Действовал я немного одержимо, не давая объяснений даже самому себе — по наваждению. Соня лишь успела испуганно выдохнуть, пока я укладывал её так, как мне было нужно. Теперь её голова свисала с самого края кровати, шея выгнулась, а я вновь навис сверху, наблюдая, как с её лица исчезает та самая улыбка. Жизнь у неё продлилась всего несколько секунд — несколько секунд назад — пока я её не убил.

Дыхание Сони участилось, а потом — почти сошло на нет. И любой позыв к нежности у неё исчез, потому что теперь её пальцы вцепились в мои плечи не ласково, а в отчаянии, спасаясь. Может, она боялась перевернуться, соскользнуть с кровати и упасть вниз нечаянно — прямо головой на пол, больно. Вот и вцепилась.

— Что же ты? — выдохнул я, пристально на неё глядя. Сам ведь сбился в дыхании, стараясь исправить всё то, что могло нам обоим навредить. Это оказалось утомительно. — Я, как-то удачно, думаешь, пошутил? Узнала во мне своего дружка? — и я дал ей мгновение на это несложное осознание. На попытку понять, что именно пошло не так. Оставил ей секунду, чтобы это до неё дошло. — Рано. — добавил я дельный ей совет, так и не дождавшись ответа.

Соня только попыталась посмотреть на меня, но всё никак не могла, у неё не получалось этого сделать — её голова была слишком низко, угол зрения не позволял. Ещё бы, она ведь свисала с другого края кровати. Неудобно, неустойчиво. Она больше не обладала привилегией смотреть на меня снизу вверх, как раньше, чтобы встретиться со мной взглядом. Чтобы, может, снова меня поцеловать.

Я убрал эту рискованную возможность. Потому что так было правильно. Справедливо и безопасно.

Наклоняясь теперь ниже, чувствуя, как её тело дрогнуло, я не стал приближаться к её лицу, а скользнул губами к её горлу. Туда, где бился пульс.

Остановился. Замер. И я, и, вот-вот, этот её пульс.

— Представь, я мог бы быть и с другой стороны кровати прямо сейчас. — тихо сказал я, намекая на очевидное. На более дикое. На ту самую возможность, что напугала бы её сильнее прочих моих возможностей, смирила бы. — А если бы я там оказался, с другой стороны... ты бы тоже так легко поддалась, Чудо-Юдо?

Соня ещё раз выдохнула, кажется совсем не понимая, что ей делать. Но сама — поняла всё. Подавленность вновь охватила её — она больше не вертела головой, не пыталась хоть немного приподняться или выровнять дыхание. И эта её беспомощность — при минимальных для меня потерях — принесла мне облегчение. А затем настиг отрезвляющий момент: я запретил себе действовать импульсивно.

Я тут же стянул с неё джинсы, нижнюю часть её белья тоже. Оставив эту одежду Сони у её колен. Свою же — немного ниже бедер, я едва приспустил свои джинсы, и этого было достаточно. Я знал просто, что так быстрее — без возни — делал это уже не раз. Этого вполне хватит для того, чтобы я мог двигаться свободно.

И прежде чем я продолжил, на всякий случай, я всё-таки положил ладонь на её губы. Я прикрыл ей рот несильно — Соня и не взвизгнула, когда я двинулся один раз, а затем, уже без остановки.

Это её холодное молчание в процессе, то, как она даже не мычала приглушённо и горячо в мою ладонь, ещё сильнее усугубило моё личное напряжение, но не изменило хода событий — всё происходило стремительно. Будто я уже был на полпути к своему главному намерению в тот момент, когда закончил со своими последними угрозами ей, выдумывая их на ходу, пока произносил. Тогда я и оказался уже в полной мере взбудоражен. От самих этих непристойных представлений, которые вполне могли стать перспективной реальностью. Вроде той, где я обязательно, ещё один разочек, а может и больше, отымею её лицо.

Нет, я не собирался этого делать. Меня лишь беспокоил её повод для улыбки — которого, как мне казалось, не было.

И эта сцена, ставшая бы для Сони немой, в моём воображении прорисовалась куда тщательнее, чем ей самой. Ощутилась глубже, чем я был к ней сейчас телесно. И, внезапно, этого оказалось достаточно для нас обоих. Потому что Соня, ожив на миг, наклонила голову — она кончила первой. А сразу за ней и я.

Опасаясь, что она всерьёз онемела — ведь я снова не расслышал от неё даже вздоха — я спешно убрал ладонь с её губ. И тут же от неё прозвучали слова. Фраза, которая не должна была быть сказана. Ни тогда. Ни сейчас.

— Я тебя люблю, Дима. — сказала Соня, кристально честно.

Настолько чисто, что у меня в ушах раздался звон.

Ведь я ещё не успел понять, требовало ли это вообще моих рассуждений и достойно ли хоть какой-то оценки, как Соня испытала то, с чем сталкивалась лишь однажды,— и её признание мне в чувствах стало второй неожиданностью.

И тогда я поспешно притянул её за плечи, уложив голову обратно на матрас. Вдруг эта неудобная, хоть и кратковременная поза исказила её восприятие? Вызвала головокружение, тошноту. Может, довела до состояния бреда?

Наверное чересчур тупо и прямо я уставился на её лицо. Щёки Сони были почти красными, а лоб мокрым. И она, в отличие от меня, глядела в ответ осознанно, даже понимающе. И, словно объясняя очевидное, как для полного идиота, снова повторила:

— Я тебя люблю.

Вздрогнуть теперь предстояло мне — от того, как вся она воплощала собой одно лишь терпение и аккуратность. Она была сущностью этих слов — их выражала. И была моим превосходством.

Поскорее и простодушно, словно находя в этой самостоятельности тихую гордость, она потом убрала с лба прилипшие пряди... и больше ничего. Она ни словом, ни даже взглядом не упрекнула меня. А я... зажмурился. Будто от боли. И не заметил, в какой момент появились слёзы.

Я заплакал.

— Иди. — скомкано, еле как, выдавил я, совсем теперь отстраняясь. — я привстал, развернулся и сел на край кровати, спиной к ней. Прячась за тем, что будто бы заело замок на ширинке, и всё моё внимание теперь сосредоточено только на этой незадаче — лишь бы её внимание не оказалось на том, чего я не мог объяснить, но стыдился. — И забери свои книги сразу, на кухню. — добавил я, позволив чёлке закрыть мне глаза.

И Соня, покопошившись совсем немного, так и сделала. А я — покинул её дом. Только тогда вспомнил, что, кажется, заплакал ещё задолго до этого. Может, я вообще всегда плакал. Каждый день, может.

О себе. О Соне.

О каждом своём выборе, который я за неё делал. Который я ненавидел.

***

🎈🧸Мой тг: сильверстар