Экстра: 4. Представь девочку.

Блестящая витрина, такая чистая, что казалось, будто скрипит от собственной стерильности. А прямо за ней — конфеты. Разные: какие-то в цветной фольге, беспечно в неё завернутые, молочные, а имелись и те, что побольше, престижней — поэтому нагие. Рефлективно меня привлекали те, что были в фольге. Только меня не тянуло к сладкому.

Я находился в конфетной лавке. Одной из тех, что располагались неподалеку, и поэтому я оказался там. Соня заслуживала что-то подобное, более привилегированное, чем те сладости, которые были доступнее — те, что на развес в супер-маркете. Хотелось ей просто вручить что повкуснее, искренне желалось это сделать. И тогда я еще не знал, при каких именно обстоятельствах это произойдёт. Вышло что — при наилучших.

Мне бы и без того стало интересно наблюдать её смятение. Возможно, даже настороженность к моему лиричному жесту. Рассчитывать на подвох, ощущая осмотрительность, она вполне имела право — ведь мы оба как-то упустили этот романтичный период, когда отношения наполняются сопливыми презентами. И такой мой приторный жест смог бы сразить Соню, окутать её безопасностью, потому что стал бы ей предельно понятен.

Она, возможно, даже расслабилась бы, решив, что если я от неё не отступаю, то хотя бы делаю пару шагов назад. Куда-то в самое начало ухожу, в более нормальный мир, где парень, которому ты нравишься, изначально делает к тебе только несмелые движения, при первой же удачной возможности.

Только я ненормальный. И я смелый. И у меня есть любые возможности.

— Вам какие или, может, кому? — не дав мне даже мгновения, чтобы привыкнуть к этому нетипичному для меня месту, услужливо поинтересовался продавец, внезапно вынырнув из-под прилавка.

Он словно вырос напротив меня из ниоткуда — как гриб после дождя.

— Эти? — с неожиданной для себя неуверенностью ткнул я пальцем в витрину, указывая на те, что уже выбрал, но зачем-то всё же вопрошая. — Для моей знакомой. — добавил расплывчато я.

Находясь всего-то в магазине с шоколадом на полках, намереваясь сделать владельцам неплохую выручку, я почему-то почувствовал себя так, словно был школьником, пришедшим сюда, чтобы эти конфеты украсть. Или же планировал совершить какое-то иное, куда более жестокое преступление — но уже за пределами этих мармеладных стен, сразу после. На мгновение меня охватило неприглядное озарение о самом себе, должное может меня остановить, но этого не случилось. Я уже достал из кармана кошелёк, готовый оплатить своё решение. Одно из... или сладкое к нему начало.

— Может, эти лучше? Она оценит. — парень за прилавком указал на соседнюю витрину, явно желая меня переубедить. — Я настаиваю, так как точно знаю — ей понравятся. Эти, правда, дороже: шоколад с золотыми частицами, есть с редкими фруктами. Как насчёт трюфелей с шампанским или ликёром? Настоящий алкоголь, не ароматизатор.

Мои глаза всё это время не отрывались от его конопатого лица, а на моём, будто помимо воли, начала появляться усталая ухмылка. Но дело было вовсе не в его рекомендациях — они меня не заботили. Я просто выдохся, стоя здесь, первым в очереди за сахаром, с вымышленным сценарием в голове.

Сценарием, где я становлюсь угодным парнем для Сони. Возлюбленным. А затем — её любовником.

— Точно знаешь? — переспросил я, чтобы не оставлять работника магазина в его монологе и самому не сболтнуть лишнего. Например, о том, что есть определённый алкоголь, который в некоторых местах Соне и вовсе не продадут.

— Ну... Есть ещё один популярный вариант: конфеты с особым посланием в упаковке. Необычный дизайн. — предложил продавец, не теряя энтузиазма.

— Послание... — протянул я, выражая заинтересованность в её наихудшем проявлении, не спеша доставая карту. — А кто решает, что она поймёт это послание? — я постучал пластиком карты по стеклянной витрине. — Тоже ты?

В общем, разговор с консультантом тогда не задался, но ни разу после я не пожалел о своей покупке. Не было такого дня или же минуты. А в ту секунду, когда приобретённое оказалось в кармашке той, для кого всё это и предназначалось — я именно туда сунул конфеты беззастенчиво — и вовсе, был готов сделать это снова. Пережить всё, что было между мной и Соней до этой передачи. И.... купить ещё. Может, сразу килограмм тех самых конфет.

Этот обременительный дискомфорт, который я ощутил в каждом из случаев, подарил мне больше, чем любому за все века могла бы подарить любая шоколадная фабрика. И я намеренно оставил Соню в той ситуации без рук, чтобы она их ко мне не протягивала, чтобы сделать её неуклюжей. Чтобы навязать ей эту позицию, а самому представиться надежным.

Только в тот момент я питал иное — едва безопасное.

И как вообще можно обозначить подобные мучения? А если не иметь совести и всё это свести лишь к твоему кипящему телу, что желает, и холодной голове, что планирует? Мгновение, которое ты торопишься поскорее завершить — оно тебя тяготит, а девчонку жалко — только конца ты в действительности вовсе не желаешь. Ты лишь переживаешь, что ничего в этой жизни дважды не случается. И я поэтому постарался тогда навсегда запомнить непонимающее происходящее лицо, на меня поднятое, непонимающую «за что» её, с возникшей ко мне симпатией. Обусловленной лишь отчаянным желанием принудительно полюбить то, что стоит добровольно ненавидеть. Это был день глубокой для неё травмы, и я знал, что съест она от этого шоколад с охотой. Это ближайший и кратчайший путь успокоиться — вот и всё.

И все последующие дни я не мог именно такую Соню, уникальную — со сладостями по карманам и слезами по щекам — развидеть. Поэтому я видеть её перестал. Так, чтобы явью напротив. Я упросил себя её сторониться и только потому, что умел держать слово перед самим собой особенно эффективно, у меня получилось это сделать. Да и управляли мной тогда всё те же, самые значимые, волнующие меня вещи, которые я старался в рассудке подольше удержать. А не сотворить из них излишне стремительно, лишь тривиальные воспоминания. Это всё могло ведь и в секунду рассыпаться. Стать редким, потому что вырезанным кадром из запрещенного фильма. Каким-нибудь самым пасмурным утром — для меня последним — оказаться ничем и исчезнуть.

Стоимость всему я знал не имея чека. А сам чек у меня отсутствовал, так как мной «приобретенное» являлось едва легальным. И оно не так просто мне досталось. До этого, свой эмоциональный мир, я держал на коротком поводке.

Несмотря на поверхностную во мне ко всему холодную апатию, что виделась единственной характеристикой, которую я о себе не скрывал: это было совсем не так. Если бы я мог заплакать — я бы может и расплакался даже. От своего восторга, с щемящим позывом незамедлительно сесть в машину и отправиться к ущемленной Соне домой. Перешагнуть порог, а после и каждую возможную черту. Меня это всё затягивало с головой, тянуло мнимо за волосы, до явных болезненных ощущений у корней. А питать безразличие оказалось легче и когда я не ответил на вызов Сони в первый раз — уже во второй, это стало сделать совсем легко. И я не хотел показаться ей ублюдком, который вроде как поимел нужное, а теперь бесследно и бесчестно исчез, мне было лишь необходимо отсрочить то, что во мне замерло, и Слава Богу, от каких-либо дальнейших движений. Я ведь знал еще, что совсем не всё получил — это откровенно глупо, так знать — актуальность всего для меня остро менялась, а мои запросы резко возросли.

— Мне твоя Соня названивает, про тебя спрашивает. Что мне ей говорить? Что у вас там вообще происходит?

— Ничего не отвечай. Скажи, что не знаешь. — коротко отрезал я, не утруждая себя объяснениями. — Ты и правда ничего не знаешь.

— А, понял... — протянул Влад. — Ты решил слиться и от неё избавиться, да? Думаю, правда, будет сложновато. В этот раз, я имею в виду, Дим. Она случайно не сиганёт от горя с крыши? Колледжа своего там или школы? Очень уж истерично звучала по телефону. Первая любовь — убийственное порой событие...

— Не совсем. Наоборот, я слишком с ней спешу. И она себя не тронет. — я сделал паузу, задумавшись, прежде чем продолжить. — Ты же знаешь, наверное, что терпение — не самое выдающееся из моих качеств. Оно может быть долгим, но как только иссякает, уже не такое неторопливое.

Тогда ещё я рассуждал со здоровым эгоизмом, который бы оказался полезен всем. Но помышлял ли я о лучшей жизни для себя и для Сони, если у нас выйдет договориться, в перспективе? Да. Особенно и определенно, кристально понятно в момент, когда она оказалась на пороге настоящей смерти — а не той, что в моем лице, а значит что и располагающая временем подумать, номинальным милосердием также — когда её, ни за что, отравили.

Соня пробыла в больнице две долгих недели. Похудела сильно, так как не могла есть. Она стала похожа на скелета, но довольно милого. Её щеки всё также оставались розоватыми, а сама она много не страдала, по крайней мере душевно — я не позволял этому с ней произойти. И у меня не имелось для неё ни одной радостной новости, и мне приходилось тогда их находу выдумывать каждый день, чтобы она улыбалась. Я рассказывал ей фальшивые истории о том, как видел в новостях сюжет о спасении попугаев из тропического леса, что в аптеке снизили цены на лекарства, а в соседнем магазине всем бесплатно раздавали мороженое. Это были бесполезные мелочи, ничего не решающая ложь — но они радовали Соню и она не унывала.

А в действительности если, стал бы я говорить что-то от самого себя, не так много имел в голове и сердце, что сумело бы её осчастливить. В сознании моём были места не рекомендованные никому — затруднительные для посещения. Да и вряд ли бы её, свободную от проблем взрослого человека, воодушевило слушать о жизни всё то, что с уверенностью мог сказать я: как много нужно работать, как мал обычно результат и как непродолжительна эйфория от любого достижения. Добравшись до многих своих намеченных целей, я знал, что именно затяжным образом оказался счастлив одной только Соне. Так, чтобы на очень много лет. Безусловно и безостановочно.

Соня спала. Лежала неподвижно, когда я в очередной раз зашел в её палату. Было время обеда и капельница, прячущаяся под её рукой, медленно поэтому подавала ей лекарство. Вместо меня её кормила. Наблюдая её душевную уязвимость и неустойчивость тела, неспособного сопротивляться этой жизни, в этот новый, но такой одинаковый день у меня зародилась отрезвляющая мысль, которая всё изменила: она могла умереть. Точнее, она почти умерла. И что бы от неё осталось? А от меня? Пара воспоминаний, фотография может, которую я бы всё равно уничтожил. Ведь снимки слишком конкретны, многое обещают — но ничего не могут дать.

И я тогда сел рядом с Соней, и меня настиг ещё неполностью сформировавшийся мною выбор, противоречащий всему другому, что я в ней любил — вот только он привиделся мне единственным. Опустившись на колени возле, я склонился вперёд, чтобы видеть её лицо и чтобы оно встретилось с моим.

— Ты думала когда-нибудь о ребёнке? — спросил я у неё так, словно у себя лишь, ведь она спала, а я сам — не знал ответа. И её ресницы дрогнули, но глаза так и не открылись. Соня, казалось, даже услышала всё. Неужели, не захотела мне отвечать? — Представь девочку. — продолжил я, пользуясь её немым согласием. — Маленькую. Она была бы похожа на тебя. Все твои черты.

На это раз Соня шевельнулась, медленно повернула ко мне свою светлую голову. На меня посмотрела, глаза открыла.

— Дима? Привет. — протянула она, возвращаясь обратно в ту реальность, где везде — ожидал её лишь я. — Зачем ты меня это спрашиваешь? — она и правда сумела распознать мою речь до этого, но вроде бы не смутилась. Или же, своего смущения мне не показывала.

— Чтобы ты подумала. Если бы тебя не стало, что бы для меня тогда осталось? — и если это вообще было возможно, Соня побледнела обильней, стала точь-в-точь цвета наволочки своей подушки. И я поймал её на том, что она, как и всегда, неумело от меня прятала: панике. — И это просто мысль, Соня. Скажи честно: ты ведь иногда и сама не хочешь жить, верно? Тогда почему не оставишь после себя что-то, даже если ты уйдёшь?

— Нет, я... — её голос оборвался на полуслове — я его оборвал, обхватив её запястье.

— Тихо, не напрягайся. Просто подумай об этом и всё. — я смолк. — Девочка, Соня. Она будет твоей. Моей. Она будет напоминать мне о тебе каждый день. Всегда.

Соня больше ничего мне не сказала, она сжала губы. Утаивая какие-то свои слова — отвернулась, будто могла спрятаться от меня так, хуже будто станет так меня слушать и слышать. Только то, что она могла умереть и что она обязательно это сделает — уже меня преследовало. Эта мысль, раз за разом всплывала в моей голове — Соня могла исчезнуть. Физически полностью, забрав с собой всё, что она оставила во мне, что я поклялся не отдавать. И я не мог этого допустить.

Девочка. Маленькая, несмышленая, как она. Точно с её глазами, её выражением лица. И её голосом ещё. Может быть, чуть более детским, но похожим. Она бы смотрела на меня точно так же, как и Соня смотрит. Обо всем спрашивая, а получая ответы — всё равно ничего не понимая. Была бы она может только более послушной, от меня более зависимой. И когда Соня уйдёт — девочка эта останется. Разве это не правильно? Не естественно? А я достаточно силён за нас обоих, чтобы принять такое решение.

Я мог бы воспитать её — дочку. И сделать её своей.

***

🎈🧸Мой тг: сильверстар