Экстра: 3. Прости, что не сказал об этом сразу.

На самом деле, я никогда не считал себя всех выше и сильней. Говоря эти слова Соне, имел ввиду, что лишь только для неё я таков, с ней в сравнении. Да даже если она и сама об этом знала, глаза же есть, я всё равно это сказал. Пускай подумает об этих несложных фактах повторно. Потщательней прокрутит в своей голове, ещё один раз.

Просто самые очевидные, почти традиционные убеждения, работают лучше всего остального — они весомей. Разве что, можно припугнуть, какую-либо девчонку, своими моральными качествами? А как насчет интеллектуальных? С первыми можно и смириться, для вторых необходим взрослый ум или хотя бы равный моему, а так... больно ведь, всем бывает одинаково. И физическое превосходство одного даст об этом знать бездоказательно другому: с этим не поспоришь. В любом случае так, чтобы продолжительно.

Тем более что неравенство в силе, фактор вполне справедливый — этим распоряжается природа, кому что досталось. А я распоряжался только Соней и я сам её себе взял.

В общем, у нас с ней имелись именно те тела, которые идеально подходили каждому из нас. Мы появились на свет в нужное время, в нужном месте. Кожа у нас также была соответствующая, по крайней мере у Сони: белая и тонкая — всё как надо. Мою я, почти всю, покрыл чернилами. Не знаю точно зачем с подобным, фанатичным усердием я это сделал, но именно так мне оказалось проще с собой обращаться. Я же не всегда считал, что применимо в мир уродился. Бывали и затяжные дни, когда закрыв глаза, больше не хотелось видеть света.

На такие мои радикальные желания, кстати, терапевт мне как-то сказал, что я настолько категоричен, впадаю так из крайности в крайность, потому что я клинический нарцисс. Для меня — это давольно вялое оправдание всему, и само оправдание и есть наихудшего вида слабость. А кто я по определению мне вообще плевать. Хоть тварь бесноватая, что это меняет?

И так, намеренно не попадая ни под одну категорию, я сам выбирал быть только категоричным. И то, что я не склонен к компромиссам, Соне много раз обозначил. До того ещё, я ей это о себе рассказал, когда для неё, поэтому, и не стало сюрпризом, что моё слово последнее.

Не допуская сомнений о строгости моих взглядов и конечности решений, всё в тот же день, она и начала самостоятельно раздеваться — другого варианта ожидать себе не позволила.

Это и есть отличный пример самодисциплины, которой я твердо придерживался. Завидев её, Соне не стало необходимо наблюдать чего-то еще, более убедительного. Например пистолета, который бы я смог на ней с легкостью использовать. Для угроз, не более. Потому что никакие предостережения не нужны, если всё и без того конкретно и наглядно: физический я, что напротив, и то, что я показываю своим примером, выражая стойкость. Устойчивость ко всему, включая и чьи-то слёзы.

Так, удостоверившись в моей предвзятости к самому себе, Соня следом догадалась, как я поступлю и с ней. По мере необходимости.

Правда, несмотря на то, что перенимая моё поведение, Соня старалась изобразить выдержку — она ей в действительности не располагала. Она выдала мне тогда, уже бездумно, так как имея в себе лишь страх: «Так сразу?». Соня верила в предстоящее, но всё никак не могла с ним смириться. И что я должен был ей на это ответить: «Прости, что не сказал об этом сразу, что сразу»? Я удержался и лишь продолжил не подавать никакого иного вида, кроме как безжалостного. Тем более что выдумывать злонамеренные фразы, я умею находу и с ней они действуют. Она, после, от этого уже и потише себя вела, когда я снимал с неё платье. И мне тоже тогда не пришлось много разговаривать, я только сказал ей меня раздеть.

Большего всего я хотел, чтобы Соня считала, что я хочу её убить. Что я могу. Меня это возбуждало. Только когда она именно это меня и спросила, так ли это, я ответил убедительно, что нет — умирая внутри, в мыслях её убивая. Для меня, такое признание ей, стало было интимней, чем если бы она спросила меня о том, люблю ли я её — она и спросила, но позже — и я мог лишь скрывать. Наблюдать ещё, как её глаза расширяются, как дрожит голос, когда она всерьёз думает, что я сумею, не раздумывая её прикончить. Это и заводило, как ничто другое, а Соня так именно и помышляла, она имела уверенность, что за то, задышит ли она дальше, будет ли существовать или нет, зависело всецело от меня.

Так и было. В тот день — особенно. От меня, совсем уж, зависело всё. Казалось, что даже погода за окном полагалась на ясность моего ума, усеяв небо дождевыми тучами. Ну а надо мной нависла действительно не хилая ответственность: лишить Соню девственности. И это заставляло меня нервничать. Прятать в себе любые эмоции — все, разом. Чтобы невзначай, не проскользнула моя опаска. Меня могла выдать и неуместная улыбка, и если бы я стал слишком внимательно вслушиваться в её всхлипы, сочувствуя ей хоть на миг. Если бы я остановился, дав волю собственному любопытству — не видел ведь никогда её голой, очень хотелось подольше посмотреть.

В её глазах ведь — я монстр. А я — просто, оказывается, человек.

В общем, меня многое отвлекало. И если роль Сони была малопривлекательная, моя — незавидная. Я был сосредоточен, мне предстояло руководить процессом: подсказывать ей что делать и, между делом, не теряться самому. Сказал ей, по этой же причине, когда она уличила меня в спонтанности моих намерений, что к насилию не готовятся так основательно. Что обычно, оно внезапно и безжалостно. Поэтому и, пока я был готов и имел сострадание к её неумелости, мне необходимо было действовать. Пока я ведал, что вообще творю, чтобы это не стало чем-то иным. Внезапным — для нас обоих.

В руках Сони находилось лишь одно. То, о чём она своей неиспорченной головой и тогда ещё нетронутым телом не подозревала: помочь мне не только начать, но и кончить. Работа для неё совсем несложная и требовался исключительно её вид. Почти что шаблон, которого она при себе не имела, но и без него справилась: были у неё и попытки меня избежать, избежать и неизбежного, проявилась в ней и каждая её нервная привычка, вроде жалобных вздохов. Только что она, вроде, от страха не заикалась. Да и нельзя было её возникшее в один момент мычание разделить на отдельные звуки. Но для мотивации мне хватило и того, что она из себя наружу воспроизвела.

И эти вещи редко заранее обсуждают. Явно что и бесполезно станет договариваться с тем, кто не в курсе даже, какое по-цвету слово «сперма». Вряд ли и, Соня могла догадываться, что у меня будет к ней, такого вида просьба. Что мне будет нужна, от беспомощной неё, помощь. Кому вообще, в голову придет, что у молодого парня может временами отсутствовать, легкодоступное ощущение, к нему всякое побуждение?

Во-первых, может. И я — тот случай. А во-вторых, всё это совсем не так просто.

Я бы подумал, что у меня серьезные неполадки со здоровьем, отправился может к врачу, только знал: проблемы у меня не с ним и это не проблемы. Это... небольшой такой изъян, непопулярная привилегия, нежелательная особенность. И если бы я не понимал всё о ней досконально, так как о Соне, посчитал бы себя ещё и неудачником. Ведь, пока я не мог её заполучить рядом: искал, находил и пробовал, любые другие способы к удовлетворению. Парочку раз я его и испытывал, только непродолжительно, а после всё возвращалось к другому. Тому, что пряталось от меня, точнее бежало, куда-то обратно под стол, никогда мне не доставаясь.

— Алло. — ответил я.

— Мы сняли столик, ты приедешь?

— Нет.

— У тебя «нет» заело, уже как месяц. Что за дела?

— Поважнее дела.

Удерживая у уха телефон, теперь уже лишь только своим плечом, я старался залить чернила в новенький принтер. В первый раз я намеревался им воспользоваться, первый раз я это делал, для этого и купил — и у меня ничего не выходило. Мои пальцы только пачкались, под ногтями чернело, выдавая моё нутро с потрохами. Я долгожданно спешил тогда, признаюсь, пока сам принтер оставался пуст. Он не поспевал за моими планами.

— Какие?

— Проклятый ящик! — я хлопнул по машине, и та издала затяжной, писклявый звук.

— Чего...?

Совсем ничего. Я не стремился эту вещь сломать, посильнее так по ней стукнув. Это был лишь мой способ напомнить принтеру, что именно я его контролирую. И что он не в позиции избежать своей работы и меня тоже: единственного смысла своего создания.

Не прощаясь, я сбросил вызов, откинув телефон. Теперь, мне нужно было вставить внутрь необходимую бумагу, особенную. Почему я занимался тем, о чем мог попросить любого другого, не марая собственных рук? Я никому не мог доверить настолько важного дела. Одна опечатка — и Соня не придет, адрес будет неверный. Одна несостыковка — и весь мой, собственный смысл, станет утерян.

А что, если бы Влад специально так поступил, сделал намеренную ошибку? А что, если он всё равно так поступит?

Рассматривая на ноутбуке текст, я перечитывал его, кажется что уже в сотый раз, не меньше. Я много раз его и менял: слова и предложения местами. Чтобы он выглядел, как можно более по-идиотски. Настолько тупо, чтобы Соня сумела его без лишних усилий воспринять.

«Клуб стрельбы и музей оружия приглашает всех желающих на день открытых дверей. Предлагаем вам послушать увлекательную историю нашего клуба и с пользой провести время.»

Нет, бесполезно, она не появится в клубе — так я и думал. Вдруг, не выберет этого сделать, даже зная нужный маршрут? Второго плана у меня тогда не имелось, но придумывать его не хотелось. Ей лучше всё таки прийти, купиться на мою ловушку, если не добровольно, то по своей глупости, и не знать никогда, никакого моего запасного варианта, иной провокации. Выдержки, к тому же, во мне становилось всё меньше. В особенности, после её выпускного, где она впервые попробовала алкоголь. Я видел те беспокойные фотографии, мне их вручили тем же вечером, в конверте. Запечатленным оказалось её розовое платье, что чуть выше колен было, мамины сережки в ушах и лента, постоянно съезжающая с её тонкого плеча. По ширине — тоньше той самой ленты. Так и хотелось поправить ту дешевую, скользкую ткань и утереть ей с лица драгоценные слёзы. Они возникли, кстати, вовсе не из-за прощания со школой, а из-за тройки по химии в аттестате, на которую она не рассчитывала. Лично я, будучи реалистом — предполагал двойку.

И Соня уже пошла в колледж, после. И моё время в тени подходило к концу. Насколько продолжительно, я бы стал её уговаривать, откажись она от листовки, на что-то иное? Насколько продолжительно, я смог бы уговаривать и самого себя — бездействовать?

«Уговаривай меня. Это не убедительно, Соня.»

«Пожалуйста.»

Её плаксивый вопль заполнил комнату, наполнив и меня. Что-то идеальное, как закономерность неминуемое, сразу произошло. Сотворилось, и тут же стало во мне концом. Дальше, всё между нами являлось уже моей импровизацией — если заглядывать далеко вперёд. А если дать этому будущему и название, то: терпи Соня, потому что я с тобой ещё не закончил.

Только именно в тот момент, когда я удерживал её между своих рук, между собой ещё и матрасом, у меня не осталось и малейшего сомнения, что именно такой контакт с ней и был нам обоим необходим. На той кровати я был ей невыносим, но когда изначально предлагал Соне альтернативу, в виде сносного под её ногами пола, это не являлось никакой моей, дурной выдумкой или навязчивой фантазией, и ей стоило тогда соглашаться. Одобрять эту часть наших общих воспоминаний, ведь когда-то, подобное, совсем не вызывало у неё, как теперь, ужаса.

Оказаться на полу раньше было весело, не так ли, Соня?

И, бегая глазами по простыне, трусливо изучая собственную кровь, словно это она была преступницей в той комнате, ей хотелось как можно скорее избавиться от постыдных улик. В паническом ужасе у Сони не оставалось и лишней секунды на восторг. На то, чтобы понять: я — лучшее из того, что могло с ней случиться.

Она бы не выдержала долго. Если бы не я, а другой кто-то — не вынесла. А я не отнял много времени, лишь для неё только так поступил. Знал, что она мелкотелая и легко оборимая, что она была хрупкой, не могла сама себе помочь. Я ощущал её слабость, нёс ответственность — и это заставляло меня оказывать ей помощь. Абсолютно любую. И за это, всё что она могла теперь сделать — это абсолютно меня полюбить. Безоговорочной любовью.

Ты пролила кровь за меня — а я теперь за тебя.

— Она что-то тебе сказала?

— Спасибо сказала.

— Всё таки поблагодарила... Поблагодарила и всё?

— Всё. А что ещё должна была? Тебе что-то передать?

— Нет, ничего. Всё так. Возмутилась, может, что ты её на улице остановил?

— Нет. Она пошла домой. Знаешь, в тот день она была какая-то неразговорчивая, такого никогда раньше не случалось. — Влад сделал саркастическую паузу. — Я это тебе должен сказать, да, Дим? Ты издеваешься? Я впервые её в глаза видел — на две секунды.

Не зная Сони, Влад и не догадывался, что на самом деле он прекрасно её понял. Он сразу заметил её лучшую черту — она тихая девочка.

***

🎈🧸Мой тг: сильверстар