25. Каждый сам отвечает за себя.

Проснулась я внезапно — слишком рано. И... одна. Димы рядом уже не было. Ни в комнате, ни в доме — нигде.

Единственным доказательством того, что он вообще был здесь, осталась пачка сигарет на кровати. И, может быть, ещё одно — запах. Еловый, терпкий, узнаваемый. Его одеколон. Он въелся в подушку, в простыню, в стены.

Комната дышала им.

Часы показывали пять утра. Засыпать снова не хотелось. Я сходила в душ, потом спустилась на кухню. Есть хотелось сильно, но в холодильнике оказалось пусто. Обрадовало только одно: родители возвращались. Моё голодное — а вместе с тем опасное — одиночество наконец-то заканчивалось.

В голове стоял хаос. Сны всё перепутали — прошлое и настоящее, страх и это странное, необъяснимое влечение... к Диме. Или, точнее, к мысли о нём: если он всесилен — значит, во всём. Если может быть моей угрозой, значит, может стать и защитой.

Если захочет. Если я с ним подружусь.

Наверное, я сама это придумала.

Чтобы не сойти с ума.

Ко всему прочему, моё желание сорваться в Питер — вслед за Кристиной — постепенно угасло. Выспавшись, я поняла: помочь ей всё равно не смогу. Разве что она сама захочет найти меня.

Наверное, поэтому она и исчезла. Просто ушла — тихо, без слов. Кристина знала: Дима рано или поздно всё расскажет. И тогда всё перестанет быть таким однозначным. Она перестанет быть безупречной жертвой, какой я её считала.

Да, то, что произошло, всё равно было насилием. Никто не заслуживает подобного — и я этого не путала, не оправдывала. Но наша дружба закончилась не тогда. Она закончилась раньше — в тот момент, когда Кристина сама сделала свой выбор.

Она знала друзей Димы ближе, чем я.

И — в отличие от меня — действительно хотела их знать.

Свой утренний чай я так и не допила. Губы и щёки горели — будто от жара, но, скорее, от воспоминания. Сон не выходил из головы — слишком осязаемый, слишком настоящий. Казалось, что меня и вправду... целовал Дима.

Кожа на лице ощущалась иначе — словно он действительно оставил на ней свой след. Настоящий, не придуманный моим полусонным сознанием. И, что странно, от этой мысли мне не стало противно. Даже страшно — не сразу. Сначала было просто... неловко. Непривычно. А потом я будто сама себя рассмешила — представила, как он мог бы это сделать: тихо, пока я сплю. Меня целовать. Зачем-то.

Глупость же. Совсем не в его духе.

Хотя... во сне он что-то говорил. Я не помнила слов — только обрывки, будто под водой. Что-то про «любовь». Поцелуи — настойчивые, требовательные — и это слово, которое никак не вязалось с ним.

Нет. Это совсем не походило на Диму.

Весь день я занималась уборкой. В доме остались следы мрачной неразберихи, и я методично заметала каждую мелочь. Мне нельзя было оставлять «улики» — я не хотела, чтобы родители переживали.

Причина ведь была. Настоящая. Трое людей в доме, о визите которых они даже не догадывались. Оружие. Крики. Страшные слова.

Но рассказывать о том, что уже закончилось, не имело смысла. Это ничего не изменит. Изменить что-то смогу только я. И... позже.

От нехороших воспоминаний у меня заболел живот.

***

— Детка, мы привезли тебе подарок! — с порога прокричала мама.

Я сразу повисла у неё на шее, потом — у папы. На миг стало так спокойно, будто они вовсе и не уезжали. Мама уже протянула пакет. Со дна на меня уставилась холодная рыбья морда. Я невольно поёжилась.

— Спасибо... — выдохнула я.

Мама нахмурилась:

— В тех местах — невероятные морские изыски. Ты просто ещё не знаешь, насколько это вкусно и полезно. Небось, все дни ела шоколад.

Я промолчала и сунула несчастную рыбу в холодильник — будто хотела поскорее избавиться от её мёртвого взгляда.

Мама снова исчезла в коридоре, а на кухню зашёл папа.

— Соня, мне срочно нужно с тобой поговорить, — сказал он слишком серьёзно.

Моё сердце панически забилось.

Я сразу представила худшее: он что-то заметил. Дима что-то оставил в доме. Что, если пистолет?

Папа опустился на стул. Я устроилась напротив.

— Да, пап? — попыталась прозвучать непринуждённо.

— Вчера звонила мама Димы. Она была... крайне разочарована твоим поступком. Зачем ты к ней приходила? Соня, это не шутка — настолько серьёзные обвинения.

Я замерла, не ответила. Ну а какую ещё ложь можно было придумать?

Он продолжил — сердясь всё больше:

— Я ещё ничего матери об этом не говорил, но твоё увлечение Димой зашло слишком далеко.

— Пап... — начала было я оправдываться, но тут же осеклась.

Ведь сама — после подписания соглашения с Димой — соврала, будто люблю его. Так и сказала папе, на заднем сиденье такси, пряча слёзы. А теперь эту «правду» просто подтвердила мама Димы.

Всё сходится.

Благодаря мне.

— Тебе должно быть очень стыдно, Соня. Разве мы тебя так воспитывали? — продолжал отчитывать меня папа. Я лишь сжала губы, чувствуя, как близка к тому, чтобы выдать лишнее. — Больше я не хочу ни слышать, ни видеть ничего подобного, — подвёл черту он.

— Хорошо... — я виновато опустила голову.

— Нет, не хорошо. Позвони сейчас же Диме и извинись. При мне. Пообещай, что больше не будешь за ним бегать. — Я замерла. Пауза повисла в комнате. — Звони, — бескомпромиссно отрезал папа. — Или я всё расскажу маме. Но тогда тебя ждёт наказание.

Я нехотя вытащила телефон из кармана джинсов. Нажала на нужное имя в контактах.

Вызов пошёл. Мои пальцы задрожали.

— Алло, — Дима ответил почти сразу. К сожалению.

— Привет, — заговорила я намеренно быстро, стараясь опередить его любую реплику и не дать вставить ни слова. — Я хотела перед тобой извиниться, потому что... — я запнулась. — В общем, папа узнал, что я была у тебя дома. Прости, что... преследую тебя.

На линии повисла пауза.

Смышлёный Дима всё понял мгновенно.

— Папа сейчас рядом? Родители уже вернулись из поездки, верно? — его голос звучал спокойно. Слишком спокойно.

— Ага...

— Поставь на громкую связь и передай телефон отцу, — произнёс он.

Я почувствовала, как папин взгляд прожигает меня, следя за каждым движением.

Я натянуто улыбнулась, нервно хихикнула:

— Нет, всё в порядке, просто...

— Делай, что я сказал, Соня, — перебил Дима. Голос его стал холоднее — без намёка на прежнюю мягкость.

И я подчинилась почти автоматически. Сделала то, что он сказал.

Его тон действовал на меня как седатив.

Папа посмотрел на протянутый телефон, растерянно спросил:

— Что?

— Не знаю, — пожала я плечами. — Наверное, Дима хочет с тобой поздороваться.

Он взял телефон и поднёс к уху, будто не сразу понял, как работает громкая связь.

— Алло? Здравствуйте, — кухню заполнил ровный, уверенный голос Димы.

Щёки у меня мгновенно запылали. Абсурдная ситуация. И сказать, что я чувствовала себя неловко — ничего не сказать. Ведь мой отец разговаривал с человеком, которого считал моей... подростковой обсессией. В то время как я знала совсем иную правду.

Помнила всё то, через что Дима уже заставил меня пройти.

— Дима, привет, — сказал папа, улыбнувшись нервно, почти как я минуту назад. Он явно не горел желанием беседовать с сыном бывшего начальника.

— Вы, пожалуйста, не ругайте Сонечку, — мягко произнёс Дима. — Моя мать любит всё приукрашивать. Ваша дочь всего лишь заглянула к ней на чай. Ничего больше. Мы всегда рады Соне.

— О... — только и смог выдавить папа, взглянув на меня уже не так грозно.

— Понимаю, выглядит странно, — продолжил Дима всё тем же вежливым, безмятежным тоном. — Разница в возрасте у нас немаленькая, а Соня немного... трагична в своих реакциях. Но не волнуйтесь, — добавил он, чуть понизив голос. — Мы сами разберёмся. Я разберусь.

Теперь папа выглядел смущённее меня. Торопливо попрощавшись с Димой, он отдал телефон мне. А потом поднялся из-за стола и молча вышел из кухни.

— Кажется, мой папа не был готов к этому разговору... — протянула я в трубку, стараясь звучать шутливо, но голос всё равно дрогнул.

Дима тихо усмехнулся — низко, без следа веселья.

— Да. И это, в принципе, нормально. Я бы даже сказал — правильно. — Он помолчал. — Для него ты всё ещё маленькая девочка. Его собственность.

— Это ты к чему? — настороженно спросила я.

— Просто размышляю, — медленно произнёс он. — Ставлю себя на его место. Мне бы тоже вряд ли понравилось разговаривать со взрослыми мужчинами, за которыми якобы бегает моя единственная дочь.

Он выдержал паузу — такую долгую, что я почти поверила, будто связь оборвалась. А потом, уже другим тоном — низким, тёплым, но пугающе спокойным, — добавил:

— Я бы, наверное, даже не стал разговаривать. Просто... свернул бы шею.

— Кому? — слова вырвались сами собой, слишком быстро.

— Дочери своей, — произнёс он мгновенно, без тени колебания.

Я не знала, шутил ли он. Или это уже не шутка. В груди что-то сжалось — остро, неприятно.

Что, если в какой-то странной, вывернутой наизнанку вселенной я действительно могла бы быть его дочерью? А что, если это не метафора, а предчувствие — того, кем Дима однажды захочет меня сделать?

Я поспешила вернуть разговор в безопасное русло, будто от этого зависела моя жизнь:

— Правда в том, что я за тобой не бегаю, — пробормотала я едва слышно, опасаясь, что нас подслушают. — Я вообще ничего такого не делала. И не стану. Я занимаюсь учёбой.

— Ну а это уже останется между нами, Соня, — произнёс он с той мягкой насмешкой, от которой у меня всегда немеют пальцы. — Ты ведь не возражаешь?

Кажется, он всё-таки не собирался сворачивать мне шею.

По крайней мере — не в этой жизни.

— Мне нужно идти, — поспешно оборвала я разговор.

Дима коротко выдохнул в трубку.

— А вот отучиться врать ты так и не смогла.

Сердце на миг остановилось.

— Сегодня я готовлю ужин, — выдавила я. — Мне действительно пора.

Каждое слово давалось с трудом: я задыхалась от всего, что случилось за день — от разговора с папой, от фальшивых извинений, от того, что Дима теперь безошибочно чувствовал мою ложь. Или всегда чувствовал.

— Я тоже хотел остаться сегодня дома, — сказал он после короткой паузы. — Но не смог.

Я мгновенно растерялась: от него редко можно было услышать хоть что-то личное.

Дима контролировал мою жизнь до мелочей, но о своей — говорил так, будто она происходила где-то вне мира, в котором жила я.

— Город засыпает и... просыпается мафия? — неловко выдала я, глядя в окно. На улице темнело.

Дима рассмеялся тихо, коротко — как смеются те, кто не собирается объяснять ничего.

— Не буду отвлекать тебя от роли прилежной дочери, — произнёс он почти ласково. — Она тебе идёт. — Пауза. — Пока, Соня.

И, прежде чем я успела с ним попрощаться, Дима, как всегда, первым сбросил вызов.

Весь ужин я — по сути — додумывала за него. Его слова звучали эхом, будто недосказанная фраза, от которой невозможно избавиться. Я ловила себя на том, что смотрю не на тарелку перед собой, а сквозь неё — куда-то в пустоту, представляя, где он сейчас, с кем... как проведёт свой вечер. А может — и ночь.

— Рыба пересолена, — заметила мама, попробовав кусочек. Подняла на меня внимательный, чуть прищуренный взгляд. — Влюбилась?

***

Утром, собираясь в колледж, я получила от мамы указание вернуться домой пораньше. Она «порадовала» новостью: тётя Олеся наконец-то продала квартиру и приезжает в Москву — всего на один день, в спешке, перед самым вылетом за границу.

Несмотря на предстоящие двадцать четыре часа с тётей, мне стало грустно. Получалось, я больше никогда не приеду в её деревню, не зайду в ресторан «Аралия», не переночую в комнате с ковром на стене — той самой, где провела несколько ночей, рыдая из-за Димы.

Хотя, с другой стороны, тётя Олеся уезжала не так уж далеко — в Латвию. Значит, мы с мамой ещё поедем к ней. Пусть уже в другую страну, но всё же.

В колледже без Кристины было ужасно пусто. Каждый кабинет, каждый коридор, даже столовая — всё напоминало о ней, о том времени, что мы провели вместе.

Дима мне больше не звонил. Я представила его... спящим где-то днём. После клуба или ресторана. Может быть, с Владом. А может — с кем-то ещё. С девушкой, которая заснула на его груди.

Меня мгновенно передёрнуло. Фантазии были слишком живыми. Слишком возможными. И от этого — особенно неприятными.

И... какое мне вообще дело, с кем он, где и зачем? Разве не лучше, что он, пусть и ненадолго, забыл про меня? Шёл уже второй день, как мы не виделись. Да, именно шёл — я вдруг поймала себя на том, что считаю дни нашей разлуки. Замерла посреди лестницы... а потом поспешно ускорила шаг, будто убегая от этого признания.

Кристина, тётя Олеся, экзамены — что угодно, лишь бы не думать о нём.

Но стоило выйти на крыльцо после занятий — и я увидела его машину. Всё на том же месте, будто и не уезжал. Я сразу изменила свой маршрут. Вместо остановки — прямо к нему.

А разве у меня был выбор? Бежать в другую сторону — странно. А идти к Диме — страшно. Но я всё равно пошла.

Он заметил меня сквозь тонированное стекло ещё на полпути и вышел из машины. Открыл дверь. На лице — чёрные очки, хотя не было солнца. Пасмурно, серо.

— А ты не мог хотя бы написать? — сдержанно бросила я, усаживаясь в уже слишком знакомый салон.

— Я тоже рад тебя видеть, детка, — Дима снял очки, устраиваясь за рулём. Под его глазом — свежая царапина. Её раньше точно не было.

Невольно я начала рассматривать его дальше. Выглядел он... неважно. Будто не спал.

Но я лишь отметила это про себя — спрашивать не решилась. Не смела.

— А мы куда? — осторожно спросила я, когда машина тронулась. — Тётя Олеся приезжает, мне нужно быть дома к пяти. Честно, я не вру.

Руль резко дёрнулся, и мы свернули на другую дорогу.

Я ещё не успела пристегнуться и ударилась коленом о бардачок.

— Я и так везу тебя домой. Чего сразу хныкать? — раздражённо бросил он. — Ремень застегни.

Я поспешно пристегнулась, потирая ушиб.

— Спасибо... — пробормотала я, чувствуя себя неловко.

Он ведь, возможно, просто хотел позаботиться. Приехал за мной.А я — опять искала подвох даже в этом.

— А чего ты так на меня уставилась? — поинтересовался Дима, не отрывая взгляда от дороги, но уловив, как я снова косилась на шрам под его глазом. — Неужели соскучилась?

Я поспешно отвернулась, заправила волосы за уши.

— Просто... ну... у тебя что-то на лице. Странное. — выдавила я.

Дима, будто не желая давать мне шанса на продолжение, достал из бардачка тёмные очки. Снова спрятал за ними и глаза, и свежий след.

— Не твоё дело, — резко оборвал он.

Я замолчала, растерянно сжав губы. Знала ведь, что мне не стоило ничего подмечать. Пялиться. Но внутри всё равно кольнуло — обидно. Кажется, Дима и вправду считал, что я никогда не могу понять, почувствовать, посочувствовать — без его разрешения. Без его объяснений.

Теперь я уже была уверена: Дима провёл ночь «весело». Выпил, возможно, рухнул где-то — вот и поранился.

— Может, на тебя напала... кошка? В тёмном переулке? — не удержалась я от комментария.

— Может быть, — отозвался он коротко, не поворачивая головы.

— А, может... не стоит ходить по барам? — выпалила я слишком резко. Даже сама не поняла зачем.

Дима чуть заметно усмехнулся уголком губ — и эта улыбка почему-то показалась неприятной. В ней было что-то чужое. Ему, кажется, было не по себе. Или просто раздражали мои глупые вопросы.

— Не отстанешь, пока не узнаешь правду, да? — произнёс он наконец. Голос — низкий, ровный, но в нём прозвучала та особая злость, что обычно пряталась до поры. — Мы ведь уже выяснили, Сонечка... — он сделал короткую паузу, — что правду ты переносишь хуже всего. Крайне болезненно. — Он выдохнул и добавил почти без выражения: — Но ладно. Вчера ночью, возле клуба, на меня накинулась одна из подружек Леры. Ты её знаешь. И клуб — тоже.

Я распахнула глаза и резко повернулась к нему:

— Что значит «накинулась»?

— То и значит, — ответил он, не повышая голоса, но в каждой интонации скользила раздражённая усталость. — Поджидала меня у выхода. Захотела отомстить за свою подругу.

— Но... за что? — я запнулась. — Лера ведь в ту ночь просто уехала домой...

— Ну да, уехала, — Дима чуть усмехнулся, не моргнув. — Только домой не вернулась. Пропала. А её поехавшая подружка решила, что виноват я.

Мне показалось, что в груди что-то обрушилось. Пальцы похолодели, словно их окунули в лёд.

— И что теперь делать?.. — спросила я одними губами.

— Ничего. Потому что я здесь ни при чём. — Пауза. — Ну, если очень хочешь — можешь поплакать. Только уже дома. Не сейчас. Сейчас я не в настроении слушать твои всхлипы.

У меня внутри всё сжалось. Его слова звучали невыносимо цинично. В семье Леры — горе. Она исчезла. А последним, с кем её видели, действительно был Дима. Всё складывалось в слишком очевидную картину... И самое страшное было в том, что он даже не пытался её размыть.

Ему было безразлично всё — и Лера, и её исчезновение, и сам факт того, что он может быть причастен.

— Она ведь была с твоим водителем. Может, спроси его? Ну... ты должен хоть как-то помочь, — произнесла я, чувствуя, как голос срывается.

Дима снял очки и резко повернулся ко мне.

— Никогда не говори мне, что я должен, — его голос стал низким, угрожающим. Очки со звуком ударились о панель и отлетели в сторону. — Я никому ничего не должен. Даже тебе.

— Но, может, Лера в опасности! — не выдержала я, хотя он уже был зол. — Может, ещё можно что-то сделать...

Машина резко остановилась. Только теперь я заметила, что мы уже у моего дома.

Дима потянулся — движение короткое, без предупреждения — и схватил меня за плечи. Рывок. Я оказалась слишком близко.

Его пальцы вжались в кожу, слишком сильно, неосторожно. А взгляд — тёмный, почти чёрный — прожигал насквозь.

— Может, ты уже заткнёшься?! — сказал он громче, чем следовало.

Воздуха вдруг не стало. Я всхлипнула, не в силах сдержаться.

Слёзы покатились сами собой.

— Но зачем... такое безразличие? К чужой жизни... к людям... — прошептала я.

— Каждый сам отвечает за себя, — отрезал он. — А тебе лучше перестать учить меня жить.

Губы его дёрнулись в усмешке, но глаза остались мёртвыми.

После этого он резко отпустил меня, словно обжёгся. Одним движением разблокировал двери:

— Уходи. Пока я не передумал.

Я судорожно рванула за ручку и выбралась наружу.

— Ты... ты монстр, — выдохнула я, почти беззвучно.

Он услышал.

Но не ответил.

Машина мягко тронулась, и, набирая скорость, растворилась в темноте улицы.