6

У лисы врагов немного. Исконным недругом всегда был волк, а сейчас и их дальние родственники - одичавшие собаки. Но далеко не каждая собака справится со взрослым самцов или самкой. Основным врагом лисиц в большинстве районов нашей страны стал человек.

                                                                                                                                          "Правда лис"

Обретя облик реальности, Астма наступила на мое горло во время безмятежного сна. Я почувствовала ее стопу на своем горле, и тут же проснулась. Все повторялось, и меня это напугало. Я хватала ртом несуществующий, недосягаемый для меня воздух, словно судьба подняла свои бесконечные руки к небесам, в ожидании, что я устремлюсь за пойманным ею кислородом. Но я не могла. В глазах начало темнеть, и я скатилась с кровати. Одна часть меня хотела, чтобы меня никто не услышал, другая – жаждала спасения. И меня спасли: медсестра появилась в моей палате незаметно, к тому моменту я уже лежала на полу, содрогаясь от пинков моего проснувшегося здоровья. Через какое-то время в моей палате стало больше людей, чем могло здесь поместиться. Все давали друг другу советы, превращая свои слова в один неразборчивый ком звука. Мне захотелось выйти из своего тела и накричать на них. Я не помню, что происходило потом. Астма, столько месяцев меня не беспокоившая, вдруг возросла до непобедимых размеров, и я уступила ей. Я не могла с ней бороться. Мои легкие сжимались, отчаянно пытаясь найти оправдание происходящему. На стенках своего обличия они искали крошки оставшегося воздуха. Воображаемыми когтями они царапали стенки своего бытия, судорожно желая сохранить мне жизнь. Как тяжело возвращаться из тьмы я знала не понаслышке. Когда я проснулась, все вокруг обжигало, кусало и больно било по груди. Женщина врач встретила меня своей улыбкой.– Доброе утро, золотце! –нежно сказала она, проведя своей рукой по моей щеке. –Ты меня очень сильно напугала! Мне стало стыдно перед ней за ее испуг. Я лежала в своей палате, но ощущала, что что-то не так. Я была под капельницей. Нити исцеления приковали меня к кровати, пуская в меня жизнь. Мне хотелось извиниться перед женщиной врачом, но я не смогла. Я очень плохо себя чувствовала. Две недели в больнице привели к тому, что мне стало только хуже. И думаю, все это понимали.– Ты знаешь, что ты уникальна? –спросила Екатерина Валерьевна взорвав воцарившуюся тишину. Мне всегда становилось неловко за ее теплые слова. Они ласкали мою душу, но я не знала, как отплатить ей за ее доброту.– Я думаю, что эти стены не для тебя, моя девочка! –сказала она. – Как и все стены в целом! Я была не уверена, что действительно слышала вторую часть. Возможно, это сказала она, а возможно, так подумала я. Не знаю. Но это было правдой. Стены превращали меня в уязвимость. А этого мне хотелось меньше всего. Несколько следующих дней я чувствовала себя не совсем знакомо для себя. Мне было то плохо, то неожиданно хорошо. Словно мирная погода сражалась с цунами. Утром меня накрывало волной тошноты, а вечером выносило на берег облегчения. Я чувствовала, что теряю над собой контроль. И меня эту пугало больше многих вещей. Сколько бы люди за тобой не наблюдали, если ты не хочешь, чтобы они о тебе что-то знали, то стоит ожидать, что за это придется заплатить. Когда мне стало лучше, все врачи, которые наблюдали за мной в течение нескольких недель, решили, что мне нужен дом. Они полагали, что уют и забота родных помогут мне прийти в норму, так как они свою работу выполнили. Я не виделась с Анастасией с того самого дня, как узнала, что она предательница. Но тогда я еще не знала, что наша последняя встреча еще не состоялась, и что ее я никогда не забуду. День, когда мне сказали, что я возвращаюсь домой, едва ли не убил меня. Я вновь начала задыхаться, и медсестра тут же сунула мне в рот ингалятор, словно это был кляп в ответ на возражения моего организма. Все приняли произошедший приступ за приступ радости, и я едва не рассмеялась. Я помню день, когда перестала говорить. День, когда решила, что мне это не нужно. Когда я встретила ЕЕ, я поняла, что мне не нужны слова, чтобы быть понятой. Чаще всего именно из-за слов я оказывалась в неприятностях: я могла говорить неправильные вещи и затем получать за это. Я могла говорить правильные слова, и понимать, что правильными они были только для меня, а затем получать за это.Но сейчас, сегодня, когда женщина врач посмотрела на часы и сказала, что мои родители вот-вот приедут, клянусь, я была готова заговорить. Буквы бежали к моему языку, спотыкаясь друг об друга, падая с обрыва языка обратно в горло. Столпившихся возле моих зубов слов было так много, и они так громко стучались, что мои зубы заплясали. Я не могла составить ни одного предложения. Я не могла даже подумать правильно. Все словно исчезло. Я не могла вымолвить ни слова, ни на одном языке, который знала. Я сидела в кресле каталке. Когда медсестра выкатила меня в холл, там собралось очень много людей. Врачи, которые меня осматривали и лечили, медсестры, которые им помогали, пациенты, которые, наконец, могли рассмотреть меня поближе, а не только через стекла своих палат. Я растерялась при виде стольких лиц. Все желали мне добра и хотели искренне со мной попрощаться. Они стояли, словно оголенные деревья, не способные спрятать меня от надвигающейся опасности. И тут, я увидела, что кто-то заставил толпу зашевелиться. Это была Анастасия. Она молнией пробежала через весь холл и попросила у Екатерины Валерьевны разрешения попрощаться со мной наедине. Но та ей отказала, объяснив это приездом моих родителей. Несмотря на мою обиду на Анастасию, я чувствовала, что у нее что-то важное ко мне: так отчаянно она выглядела. Пока все говорили мне слова прощания, а женщина врач катила мою коляску к выходу, Анастасия присела на корточки и спросила меня:– Почему ты ни разу не спряталась в доме? Я сразу поняла, о чем она: в игре, которую она мне дала, был дом, где можно было спрятаться от волков, но я всегда пробегала мимо него. Меня затрясло от происходящего. Слишком много вещей происходило вокруг: кто-то желал мне добра, не понимая, что из-за их слов я упускаю последнюю возможность на спасение.-Внутри, -одними губами сказала я, теряя Анастасию из виду.Волки были внутри.

Жизнь дарит нам массу моментов, которые кажутся нам бесконечными, и самыми краткосрочными одновременно. Все, что окружало меня, словно замедлилось. Я напоминала себе колибри: настолько маленькую среди этого большого мира, что ничего не могла изменить, кроме скорости своего передвижения. Я ерзала на кресле в поисках Анастасии. Возможно, она поняла! Возможно, она меня спасет! Но внутри я понимала, что я упустила свой шанс. Упустила шанс на спасение. Мы остановились возле главного входа в больницу, уже отсюда я слышала, как много сердец бьется за этими стенами. Медсестра открыла для нас дверь, и меня ослепило солнце. Около сотни людей собрались возле крыльца больницы. Я не могла в это поверить. Я растерялась: так много их было. Фотографы, журналисты с камерами и диктофонами, все они собрались здесь, чтобы посмотреть на меня: на девочку-лису. Я всматривалась в лица, узнавая в них людей, которых видела по телевизору. Увидь я их в другой ситуации, возможно я бы иначе реагировала на нашу встречу. Но они были здесь из-за меня. Отец Гнева и его жена стояли возле машины, которой раньше у них не было. Я сразу почувствовала запах нового. Они очень редко позволяли себе что-либо. Мне было страшно посмотреть на них. В какой-то момент отец Гнева все-таки поймал мой встревоженный взгляд, и я сразу прочла приказ в его немом послании. Он меня предупреждал. Как же мне хотелось спрыгнуть с кресла и бежать, бежать до самых гор. Как же мне хотелось объявить во всеуслышание, что мне не место с этими людьми, но я боялась мести. Именно это заставляло меня молчать. Я была одна. Эти люди хотели услышать, как я выжила в лесу с лисой, но никому не было дела до того, что я всю свою жизнь жила с животными. Они не для этого приехали. Я знала, что такое Месть. Отец Гнева познакомил меня с ней давно. Она очень часто приходила в мою комнату и отводила меня в сарай. Поэтому я молчала. Он внушил мне, что я никогда не научусь врать так же искусно, как он, и я тоже это знала. И тут, словно все ожило. На меня обрушился целый шквал вопросов с разных концов толпы.Женщина врач нежно толкнула меня в объятия семьи, и я уже ничего не могла поделать. Я посмотрела на нее в надежде, что она увидит, как когда-то увидела ОНА, что мне нужна помощь. Что меня нужно спасти. Но она только искренне мне улыбнулась, ликуя, что я воссоединилась с семьей. Отец Гнева затолкал меня в машину так профессионально нежно, как только он умеет. Все видели любящие объятия отца, и одна я знала, что медведь обнимает нежнее, чем он. Я осталась наедине с собой. Журналисты облепили машину как мухи, Отец Гнева раздавал обещания направо и налево, словно все собрались здесь по его честь. И только тогда я поняла, откуда новая иномарка у моих бедных карателей. Мне захотелось выпрыгнуть из этой машины, потому что я знала, что куплена она на мои слова, которые он будет из меня выбивать. Ком подступил к горлу. Может, мне просто все это кажется? Может, я все накручиваю? Может, его объятия такие сильные, потому что он правда скучал? Может, эта машина знак того, что все будет иначе? Может, те угрозы, которые я слышала, были выдумкой? Нет. Этим я могла утешать себя год назад, но не сейчас. Все будет хуже, чем было.