1

"If you could only see the beast you made of me" Florence and the machine "Howl"

Я любила красный цвет. И отчасти всегда чувствовала себя в безопасности, когда видела его.Меня успокаивали сражающиеся оттенки желтого и красного, которые вырастали из земли при разведенном костре. Они напоминали мне о моей жизни: сражаясь, они тянулись ввысь, словно хотели быть где угодно, лишь бы не здесь. Они просились на руки ветра, словно младенец, неспособный подняться с колен. Они пылали желанием быть больше, чем круг тепла. Они желали греть, поедая, согревать, уничтожая. Когда я думаю о самой красивой паре, то непременно вспоминаю желтый и красный. Они создали солнце, что целует мою кожу, и она розовеет от смущения, а затем краснеет от послевкусия. Красный и желтый означали тепло. А я нуждалась в нем как внутри, так и снаружи. Я любила красный и желтый, потому что они превращались в рыжий. Я любила все, что напоминало мне о ней. Я все еще чувствовала дождь на своей одежде, все еще слышала, как громко он провожал меня. Весь лес пел песнь прощания, и пока я сидела в этом странном, незнакомом месте, я старалась удержать в голове каждую ноту, каждый звук, что сопровождал меня по пути сюда. Светло-красные стены немного успокаивали, но люди, что толпились у дверей в холл, разжигали во мне опасения. Я любила быть незаметной, и именно из-за отсутствия такой возможности мне становилось нехорошо. Мужчина в полицейской форме, наконец, перестал постоянно смотреть на меня, словно я была пришельцем, который знал все его тайны. Он нашел новое развлечение для себя. Медсестра, что стояла за регистрационной стойкой нравилась ему больше. И меня это устраивало. По привычке, я вслушивалась во все, что создавало звук. И болтовню рядом стоящих людей, к сожалению, я слышала тоже.– Если бы не я, – он зачем-то театрально положил правую руку на свою грудь, словно девушка бы не поняла, что он говорит о себе, -то она бы умерла. Она смотрела на меня, как на спасителя...как на Бога...-чуть задумавшись, объявил он. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что он говорит обо мне.– Вы действительно герой! – Восхищенно отозвалась девушка. Полицейскому ее слова доставили огромное удовольствие.– Вы бы только видели ее лицо, когда я вернулся из магазина с едой для нее. Она не знала, что с ней делать! Все, что говорил этот мужчина, было абсолютной неправдой. Как на Бога я на него не смотрела. Да и с едой я знала, что делать: своровать. Он ведь мне даже не предложил ничего.– Вы видели ее с НЕЙ? – спросила девушка за регистрационной стойкой.– О, да! – с воодушевлением ответил полицейский. – Я могу показать! – Его рука на секунду  исчезла в кармане, а затем он продемонстрировал ей что-то на телефоне. Скорее всего нашу фотографию с ней. Именно тогда я заметила его в первый раз. Того мужчину, который сфотографировал меня и ее. Стоял пасмурный день, и после долгого пути мы решили передохнуть. Я услышала его первой. Почувствовала его присутствие. Я всегда чувствовала людей в нашем лесу. Их мысли пахли сильнее их тел. Человек был хорошим, я знала это. Я это чуяла. Но видимо из-за него я здесь и оказалась. Пойманная. Отобранная свобода осталась там, за спинами людей, что пытались прорваться в помещение. Размытые, дверные стекла не давали им увидеть меня четкой, такой, какими их видела я даже через эти стены.– Надо же, они так похожи! – сказала медсестра, оторвав взгляд от телефона и взглянув на меня. Она тут же отвернулась, увидев мой ответный взгляд.– Она немного дикая, сами понимаете! – словно извиняясь за мое поведение, сказал полицейский. Я не была дикой. Я была пойманной. А это разные вещи. После встречи наших глаз его собеседница  разговорила на тон ниже, думая, что я не расслышу ее.– Как же она выживала столько месяцев в лесу с НЕЙ? Как ОНА ее не съела? Полицейский усмехнулся.– Девочка лису или лиса девочку? – он посмеялся над собственной шуткой. Через несколько секунд я услышала ответный смех медсестры.– Ей уже четырнадцать, она ведь все понимает, должно быть. Я действительно все понимала.– В этом и загадка. Я отключалась от их болтовни, потому что слева от меня открылась дверь, и женщина в белом халате с улыбкой пригласила меня войти в кабинет. Я чувствовала, что она волнуется. Она еще раз повторила свои слова, на этот раз четче, полагая, что я забыла человеческую речь.Я медленно сползла со стула и прошествовала мимо женщины прямо в ее кабинет. Я слышала, как она облегченно выдохнула. Она столкнулась с такой ситуацией впервые. Первое, что привлекло мой взгляд, это газета, которая лежала на ее рабочем столе. Я увидела черно-белый снимок кудрявой девочки, которая смотрела прямо в камеру, гладя по спине лису. Заголовок гласил «Потерявшуюся девочку похитила лиса». Я удивилась, как близко могут находиться правда и ложь: они жили в этом предложении. По дороге сюда я уже знала, что меня ждет. Я представляла, как это будет. Что меня будут допрашивать, осматривать, пытаться лечить. Женщина увидела, куда я смотрю и тут же поспешила убрать газету, извинившись за такую неловкую ситуацию. Жестом она предложила мне сесть на кушетку, и я, не споря, сделал так.– Меня зовут Екатерина Валерьевна, я врач, и я тут, чтобы помочь тебе. Я продолжала на нее смотреть.– Скажи, ты помнишь, как тебя зовут? Я помнила свое старое имя. Но у людей вокруг было предостаточно версий того, как меня стоит называть теперь. Женщина кивнула , ответив моему молчанию.– Можно попросить тебя снять одежду? Я хочу осмотреть тебя. Она была доброй. Я это чувствовала. Но я знала, что добрые люди могут нанести тебе вред своими хорошими намерениями. Однако, я сделала так, как она попросила. Я сняла порванную, зеленую кофту, которую так полюбила за эти месяцы. Она была очень теплой, и, к моему удивлению , очень быстро сохла. Это было очень удобно. Затем я стянула с себя футболку, которая была вся в пятнах, но она была чистой, просто пятна не отстирывались. Я сняла обувь и уже начала по ней скучать, не замечая того, что без нее мне легче. Сняв джинсы, я осталась в одних трусиках. Я повернулась к женщине, на минуту став той, кем была раньше: одетая в комплексы и опасения. Мне не терпелось надеть свои вещи обратно на себя. Но женщина, почему-то, попыталась их убрать от меня. Очень быстро, как я умею, я положила руку прямо на вещи, демонстрируя их принадлежность мне, и мою готовность их защищать. Врач немного растерялась. И это меня они считают дикой! Я выровнялась, убежденная тем, что к моим вещам она больше не притронется, и молча, дала согласие на осмотр. Ведь она сказала, что именно это ей нужно, а не мои вещи. У нее что, своих нет?! Женщина долго не решалась прикоснуться ко мне, словно я была больна и она могла заразиться от меня.– Подними, пожалуйста, руки! – попросила она. Я подняла. Она довольно хмыкнула, и очень аккуратно прикоснулась к моей руке, легким движением она попросила согнуть руку: ее интересовали мои локти. Когда мы встретились с ней взглядом, я увидела испуг: ее пугала моя свобода. И словно именно этим она боялась заразиться. Осмотр продолжался еще несколько минут. Мы не разговаривали. Все происходило в полной тишине, и мне это нравилось. После того как я оделась, женщина села за стол и начала что-то стремительно писать, перестав обращать на меня внимание. Я присела на кушетку, чтобы было удобнее обувать кроссовки. В дверь постучали, и я вздрогнула. Стук всегда означал вмешательства. Один короткий звук и что-то вокруг менялось. Дверь открылась и я увидела лицо Бога, то есть, полицейского, который считал себя таковым. В руках него был пакет, и он протянул его Екатерине Валерьевне, намеренно игнорируя мое присутствие, страшась контактировать со мной. Наверняка он подумал, что доктор уже нашла у меня уйму заболеваний, и если он ко мне прикоснется, то у него вырастет лисий хвост.– Я думаю, нам это не понадобится, – сказала Екатерина Валерьевна, и я поняла, что находилось в пакете: новые вещи. Я скрестила руки на груди, защищая свою одежду. Я увидела что-то на лице женщины, что было мне очень знакомым. То была улыбка. Улыбка означает понимание. Полицейский, негодуя, переводил взгляд с меня на врача, словно у нас был заговор. И мне это нравилось. Он вышел с пакетом прочь, и мы вновь остались одни. Екатерина Валерьевна вернулась к бумагам, которые заполняла до того, как ее побеспокоили, я опустила руки и присела обратно на кушетку. Мне было интересно, что эта женщина напишет обо мне: ведь она мне улыбнулась, значит, она меня понимает. Может, она пишет о том, что мне противопоказано находиться среди людей и меня отвезут обратно в лес? От одной только мысли о доме мне стало хорошо внутри, все самое хорошее проскочило перед моими глазами быстро, как кролик. Я встала с кушетки, и вновь скрестила руки. Врач озадачено подняла голову, и в этот момент в дверь вновь постучали.На этот раз их было много, а я знала, что у стай всегда есть цель, и они не уйдут, пока не получат своего. Люди, вошедшие в кабинет, искали глазами меня. Я чувствовала их возбуждение, оно появилось в этом кабинете раньше них. Их было четверо. Трое мужчин и одна женщина. Каждый из ни рассматривал меня, словно я была чем-то потусторонним. Я старалась думать о красном. Старалась, как могла.