3

Было уже где-то три часа ночи. Весь дом мирно спал, иногда из окон угрожающе поблёскивал свет фар от проезжающих машин, а я тихо, боясь каждого шороха, боясь собственной едва видимой тени, крался в кабинет отца. Самым сложным отрезком пути была лестница, на которой каждая третья ступенька скрипела так, словно каждый раз была недовольна тем, что на неё наступают. За долгое время проживания в этом доме (отец купил его пять лет назад) я почему-то привык к этим неприятным звукам и даже не замечал их. Теперь же, когда мои родители спали лишь потому, что в домашней аптечке нашлось снотворное, мне нужно было ступать осторожнее.

За лестницей следовал длинный узкий коридор, в конце которого находилась дверь от отцовского рабочего кабинета. Я заходил в эту комнату крайне редко и, если мне не изменяет память, всегда выходил оттуда с довольно неприятными впечатлениями. Отец считал это место своей территорией, своим самым домашним уголком, где его правила были законом, а желания других — пустым звуком. Так он относился к коллегам, к партнёрам и к своей семье.

И ни одни, ни другие, ни третьи не послали моего папашу только потому, что каждый из них зависел от него.

Я запустил руки в большой карман ночной рубашки, достал оттуда небольшой блестящий ключ и сунул его в замочную скважину. Последовал приятный на слух щелчок, дверь спокойно поддалась, и я вошёл.

Стоит ли говорить, что мой отец, при всех своих практических взглядах, был человеком безвкусным и тривиальным. У окна, прикрытого длинными шторами с узорами, стоял широкий стол в стиле Викторианской эпохи. По правую сторону от этой громадины находился шкаф, по левую — удобная, но очень скрипучая софа. Сзади меня, в стене рядом с дверью, располагался сейф. Именно в нём находилась та вещь, ради которой я совершил эту внеплановую ночную прогулку.

Я огляделся вокруг, растягивая время и не решаясь приступить к делу. Мой взгляд застыл на стуле, где пять часов назад у меня состоялся разговор с отцом. После того, как мы с Дином и Сандрой вернулись из лесу, Брокера уже не было: на скорой его отправили прямо в больницу. Этот придурок умудрился сломать ногу, пока убегал.

Мою руку осмотрел врач из другой кареты скорой помощи, и, несмотря на то что учительница настаивала на поездке в больницу, он заверил и её, и меня, что ничего серьёзнее, чем перевязка, здесь не потребуется. Дальнейшим доктором будет только время.

Мои родители прибыли двадцать минут спустя, после того, как уехала скорая помощь. Мать с отцом были в бешенстве. Волнения за жизнь единственного сына и недовольство моей халатностью превратили их в двух летящих фурий, готовых смести всё на своём пути. Отчасти во всём этом была виновата сама учительница, которая всегда давала волю воображению, когда беседовала с родителями учеников по особо важным делам.

Я много наслушался о себе и о своём поведении, пока ехал домой в отцовском седане, но в своё оправдание ничего не говорил, так как понимал, что каждое моё слово отзовётся мне звонкой монетой. Мама заявила, что, несмотря ни на какие советы санитара, завтра мы всё равно поедем к врачу.

Спустя час после возвращения, когда я спокойно лежал у себя в комнате, заложив руки за голову и уставившись в синий потолок, отец без стука зашёл ко мне и заявил, что я должен проследовать к нему в кабинет. Я сказал, что сейчас буду, а когда его шаги на лестнице стихли, то вскочил, словно ужаленный осой. Такое высказывание от моего папаши могло сулить только проблемы. Словосочетание «разговор в кабинете» с тех самых пор, как он был оборудован, всегда заставляло моё сердце биться чаще.

Но сопротивляться было нечего. Здесь, как и в суде, использование возможности не давать показания всегда вызывает ещё больше подозрений. Это игра моего отца, и играть надо по его правилам. Не мне ставить условия.

Через десять минут я уже стоял у двери. Рука дрожала, зубы стучали, словно я вдруг потерял контроль над всеми мышцами сразу. С трудом, страхом и какой-то ненавистью я открыл дверь. Отец сидел за столом, читал бумаги. Слева от него, у лампы, находилась большая папка в кожаном переплёте. Я знал, что в такой обычно хранились отчёты из торговой компании, в которой папа уже второй год занимал должность в Совете Директоров.

Он перевёл на меня взгляд, кажущийся из-под толстых очков очень странным.

— Садись, — сухо произнёс он, указывая на стул.

Если я и бывал здесь, то всегда сидел на софе, ибо та была на более приличном расстоянии от отца, чем стул.

Я подошёл и, держась за спинку стула, присел.

Отец положил документы в папку, закрыл её молнией, сложил руки в замок перед собой и стал на меня смотреть. Эту часть ритуала, который проходит каждый, кто когда-либо общался с моим отцом, я ненавидел больше всего, и поэтому теперь рассматривал хорошо знакомые мне узоры на домашних тапочках.

— Итак, — сказал он наконец, а затем полез рукой в стол и достал оттуда какую-то синюю бумажку, — знаешь, что это?

— Билет на самолёт.

На нём крупными синими буквами было написано: «American Flights».

— Так вот. Я хочу, чтобы ты запомнил: никогда нельзя противиться воле родителей. Никогда.

Он порвал билет на четыре равных куска, а затем положил их передо мной. Я сжал кулаки так, что кости заскрипели, как на старых качелях. Это был мой билет, билет в Лондон, куда я собирался поехать этим летом. Отец пообещал, что к окончанию школы, в случае хорошего аттестата, он организует мне эту поездку.

— Доволен? — спросил он, ухмыляясь.

Я молчал, но мои щёки побагровели от ярости. Я глубокого вздохнул, хотя по-прежнему прятал глаза под чёрными волосами.

— Молчишь? Ну что ж, будем считать, что да. Я уверен, что ты понимаешь, к чему это всё. Ты пошёл чёрт знает куда, рисковал собой, повредил руку, возможно, серьёзно. И ради чего?! Чтобы попытаться найти какую-то очумевшую девку, которой вдруг взбрело в голову погулять по лесу, из которого можно даже не вернуться. Так?

— Я помогал другу найти его сестру, — с нажимом поправил я.

— Другу... — отец сказал это слово так, будто жевал кислое гнилое яблоко. — А если бы она кинулась с моста в реку, ты бы кинулся за ней?

Я снова посмотрел на билет, и ярость вспыхнула с новой силой. «Ты-то никогда и ни за кем не прыгнешь, хрен старый», — подумал я, а вслух сказал:

— Да.

Отец скривился ещё сильнее. В тот момент он презирал меня и в глубине души жалел, что именно я его сын. Человек, который не оправдывает ожиданий своего папаши, человек, который не хочет быть похожим на него.

— Я двадцать лет работал в этой компании. Начинал с простого клерка, а сейчас заседаю в Совете Директоров. Я унижался, работал как проклятый, не спал ночами — и вот, чего я добился. Всего этого я достиг сам, без могущественного покровителя, да. И никогда никому не помогал, никогда никого не защищал, потому что в этом мире, сынок, каждый сам за себя. Я не лез спасать других из капкана, потому что и сам мог в него угодить. Единственное, что для каждого должно быть священно — это дом и семья. Я всё делал ради вас с матерью. А за пределами нашей «крепости» все лишь жалкие лгуны и неудачники. Многие, кто пророчил мне век в канцелярии, теперь убирают мой кабинет за десять долларов в час. Вот, где они, — он положил ладонь на условную метку внизу стола, а затем поднял высоко над ним, — а вот, где мы.

— Это твоё мнение, — тихо, но твёрдо произнёс я.

— Дурак! — заревел отец. — Упрямый осёл!

Я встал, понимая, что должен уйти, пока ещё могу владеть собой. Когда я был уже у двери, папа крикнул:

— Я стараюсь преподнести тебе урок методом пряника до того, как жизнь не сделает это кнутом.

Теперь, в полуночной тьме и пугающей тишине, я вновь слышал те слова, которые изрекал отец. Он ненавидел меня, однако старался ухватиться за последние нити, которые доказывали противоположное.

Я круто развернулся, подогреваемый какой-то спонтанной смелостью, подошёл к сейфу, начал медленно и спокойно набирать код. Замок тихо стучал, отбивая цифры, как маятниковые часы. Наконец последовал громкий победный щелчок. Сейф был открыт. Я потянул железную ручку на себя, она с трудом поддалась, и я увидел кучу банковских бумаг и счетов. На верхней полке лежали драгоценности матери, а рядом с ними — дорогие отцовские часы из Швейцарии. Сперва мой взгляд не нашёл нужной вещи, но вскоре я заметил её в дальнем углу третьей полки. Я достал её, и луч света из окна на миг осветил всю комнату.

Я держал в руке старый шестизарядный револьвер, который блестел от жёлтого уличного света. Аккуратно положив его в карман, я закрыл сейф и пошёл прочь.

«Думал, что так легко отделался, Билли? — промелькнуло у меня в голове. — Нет уж, ты только оттянул время. Хочешь или нет, а своё ты получишь».